Welcome to our forum! / Добро пожаловать на наш форум!

Уважаемые форумчане - сообшения можно писать на русском или английском языках. Пользуйтесь, пожалуйста, встроенным переводчиком Google.

Наш форум имеет общую авторизацию с интернет-магазином. При регистрации в интернет-магазине посетитель автоматически регистрируется на форуме. Для полноценного общения на форуме ему не нужно повторно заполнять данные о себе и проходить процедуру регистрации. При желании покупатель может отредактировать данные о себе в профиле форума, сменить ник, email, добавить аватар, подпись и т.д.

 

Dear visitors of the forum - messages while driving, you can write in English. Please use the integrated machine translator Google.

Our forum has a general authorization with an online store. When registering in the online store, the visitor is automatically registered on the forum. For full communication on the forum does not need to re-fill the data about yourself and pass the registration procedure. If desired, the buyer can edit the information about himself in the profile of the forum, change the nickname, email, add an avatar, signature, etc.

Форум
Вы не авторизованы!      [ Войти ]  |  [ Регистрация ]
Форум » Russian Civil war / Гражданская война в России » Тема: Alexander Antonov , Tambov region partisans 1920 ? -- Страница 2  Перейти в: 


Отправитель Сообщение
Первый   Предыдущий  1 - 10  11 - 14
Николай
Активный пользователь




Из: Воронеж
Сообщения: 1580

 Alexander Antonov , Tambov region partisans 1920 ?
Отправлен: 25-02-2015 22:05
 
Веденяпин Г. В. Из воспоминаний [1]

Публ. Г. А. Самородовой (Балашов Саратовской обл.), А. В. Посадского (Саратов)

Предлагаемые читательскому вниманию воспоминания принадлежат перу партийного деятеля, начавшего партийную карьеру в условиях Гражданской войны, в ранней молодости. Это уроженец Балашовского уезда Саратовской губернии Георгий Владимирович Веденяпин (1899 - 1979 гг.)

Работа над мемуарами началась, вероятно, во второй половине 1960-х гг. В архиве Саратовского областного партийного архива откладывались воспоминания партийных деятелей, собиравшиеся уже после завершения работы областного истпарта. В фонде архива имеются машинописные воспоминания Г. Веденяпина, присланные из Москвы [2]. Они насчитывают 17 страниц и датированы 4 октября 1967 - 2 февраля 1968 гг. Хронологически эти воспоминания охватывают период с декабря 1917 г. по декабрь 1918-го и включают рассказ о становлении советской власти в Репьевке Балашовского уезда, участии автора в первой губернской партийной конференции. Можно полагать, что данные воспоминания - первый результат больших мемуаров, которые задумал Г. Веденяпин.

Итоговый вариант составляет два объемных машинописных тома, озаглавленных «1918» и «1919 - 1921». Один экземпляр машинописи хранится в Балашовском краеведческом музее [З]. Еще один - в Российском государственном архиве социально-политической истории, в фонде института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС [4]. Данное обстоятельство демонстрирует ответственный подход автора к воспоминаниям, стремление сохранить их и на малой родине, и в центральном хранилище. В данной публикации [5] использован балашовский экземпляр.

Каждая страница машинописного текста содержит внизу визирующую роспись автора. Теми же чернилами сделаны исправления в тексте. Можно полагать, что, получив машинописный текст, автор вычитывал /414/ его и при необходимости правил. Правка не является содержательно существенной и специально не оговаривается, за исключением случаев смысловых искажений.

В начале каждого тома, на страницах, предшествующих тексту, автором сделаны собственноручные надписи. На первом томе: «Балашовскому музею. Здесь описано становление Советской власти и организация одной из первых сельских ячеек партии в Балашовском уезде. Отдельные части воспоминаний относятся к Балашову и Саратову тех лет. Г. Веденяпин Декабрь 73». Надпись на втором томе также имеет характер резюме: «Балашовскому музею, в память о товарищах, работавших в Балашове в 1920-21 и тех многих коммунистах, которые погибли в борьбе за Советскую власть в Балашовском уезде. Г. Веденяпин Декабрь 1973». Передача воспоминаний в музей состоялась в конце 1973-го или начале 1974-го гг.

К одному из томов прикреплена небольшая газетная вырезка. Это помещенное в «Правде» [6] извещение о награждении, указом президиума Верховного совета СССР, профессора Г. В. Веденяпина орденом Октябрьской революции за научные и педагогические достижения и в связи с 75-летием со дня рождения.

Воспоминания разбиты на главы. Одна из них, под названием «Антоновщина», была опубликована [7]. Настоящая публикация включает три следующие
за ней главы - «Добротряд», «Экспедиционный отряд ВЧК» и «Снова добротряд». Хронологически они охватывают период с начала апреля по конец июля 1921 г. Это был период наиболее интенсивных и жестоких операций против антоновцев, летом стало очевидно, что надвигается голод. Эти темы и являются главными в повествовании.

Ценно то, что воспоминания, с одной стороны, писались уже зрелым человеком, писались с большой временной дистанции, с другой, - автор готовил их, основываясь на записной книжке описываемых лет, что сообщало воспоминаниям достоверность в деталях, точность в названиях и иных подробностях. Текст содержит авторскую рефлексию по поводу острых моментов - необходимости расстрелов, в целом проблемы жертв, приносимых на алтарь революции. Из него следует, что в описываемое время весьма неприятные вопросы на эти темы возникали перед исполнителями политики партии, и озвучивались в узком кругу.

Г. Веденяпин, очевидно, сознательно уклоняется от подробного описания боевых действий и, тем более, карательной повседневности Добровольческого отряда. Это можно уловить из глухих замечаний в тексте. Скорее, он приводит характерные примеры, часто с рассуждениями по поводу вынужденной жестокости и допущенных ошибок. В то же время, изложение автора позволяет проследить методы «советизации», как это стало называться в то время, «пораженных бандитизмом» местностей. Здесь и использование агентуры, и вооружение местного /415/ актива, и создание волостных ревкомов, и агитационные мероприятия с упором на авторитет центральной власти - партийного съезда и Ленина.

Воспоминания содержат имена и характеристики многих балашовских партийных работников и активистов, иногда с довольно развернутыми характеристиками. В итоге получается эскизный набросок большевистской уездной головки тех лет, господствовавших в этой среде взглядов и приемов осуществления власти.

Балашовский уезд мог претендовать на звание крупнейшего по составу населения в Российской империи. Накануне революции он имел свыше 60.000 крестьянских хозяйств, более 300.000 жителей. На 1916 г. в уезде было 50 волостей [8]. Это черноземный помещичий уезд, в котором рельефно проявились земельные противоречия. Уезд активно выступил в 1905 году. Затем столь же активно отозвался на возможности, открывавшиеся столыпинскими преобразованиями аграрной сферы. В уезде сформировалась устойчивая эсеровская среда, представленная врачами, учителями, земскими деятелями. В нее вовлекались и «развитые» крестьяне.

Показательно, что автор принадлежит к этой среде, - он сын врача, - но лично для него политическая деятельность начинается, просто в силу возраста, с октябрьскими событиями 1917-го года. Он из тех, кто с ранней юности оказался вовлечен в активную революционную и боевую деятельность. Г. В. Веденяпин родился в селе Пады Балашовского уезда Саратовской области. Однако его отроческие годы оказались связаны с Репьевкой. В мемуарах описывается его визит к матери в это село. Что интересно, Репьевская волость как раз окажется вблизи «бандитского пояса» Балашовского уезда, ликвидировать который и должен будет отряд, деятельность которого описана Г. Веденяпиным.

Призванный в армию, он попадает, вместо внешней войны, на первые бои Гражданской, - участвует в московских боях октября-ноября 1917 г. Грамотный и развитый солдат приезжает на родину, оказывается в числе активных организаторов советской власти, служит волостным военкомом Репьевской волости. По данным Ртищевской энциклопедии, Г. Веденяпин еще в 1918 г., занимая эту должность, инициировал создание т. н. Северного района в громадном Балашовском уезде. Именно север уезда и окажется впоследствии в орбите влияния повстанцев, в нем в 1921 г. будет действовать и сам Веденяпин.

Он становится большевиком, быстро идет партийная карьера. В 1918 г. он агитатор при губкоме партии в Саратове, затем ответственный секретарь Балашовского уездного комитета РКП (б). В 1920 г. он также ответственный редактор балашовских газет «Красный пахарь» и «Борьба». В марте 1921-го - делегат X съезда РКП(б).

После гражданской войны Веденяпин продолжал оставаться на партийной работе. В 1939 году был репрессирован, но через 14 месяцев /416/ освобожден. В последующие годы ученый, преподаватель, доктор технических наук.

ДОБРОТРЯД

В Балашове меня ждали грустные вести. С начала марта опять набеги банд [9] на большинство волостей, опять погибло много коммунистов, по крайней мере в десяти - одиннадцати волостях не было советской власти, коммунисты и комсомольцы ушли там в подполье.

Зверски был истерзан Щербинин. Бандиты содрали у него большие куски кожи со спины и груди, выкололи глаза, обрубили пальцы. Погиб Иван Фомин: бандиты сумели поймать и уничтожить волостную разведку и, внезапно напав на село, окружили волисполком и подожгли его. Фомин и три его сотрудника (двое из них - беспартийные) отстреливались до последней возможности. Фомин, видя неизбежную гибель, вышел на балкон, выбросил в толпу свою верхнюю одежду и обратился к собравшейся на пожар толпе. «Не поддавайтесь бандитам. Советскую власть и партию уничтожить нельзя»... Тут его застрелили. Мы обсудили сразу несколько вопросов после моего сообщения о съезде [10] (которое, кстати, вместе с извещением о том, что соединения бандита Карася, действовавшие северо-западнее Тамбова, были сильно потрёпаны нашей конницей и московскими курсантами, сильно подняли дух Балашовского актива). Мы объявили о наборе добровольцев в коммунистический отряд для борьбы с бандитами, обсудили вопрос об органе, который руководил бы как действиями отряда, так и восстановлением советской власти, о командовании отрядом и о месте дисклокации отряда.

Вначале мы полагали, что отряд должен составиться только из коммунистов и комсомольцев, и объявили запись по Балашову и Аркадаку (в последнем была вторая по численности за Балашовом парторганизация). Буквально за один день мы имели уже более сотни добровольцев, но из них было только два или три кавалериста, в том числе один донской казак - коммунист. Это предопределило первоначальную организацию отряда: эскадрон кавалерии и рота пехоты. В качестве командиров наиболее подходили два товарища: Канарейкин и Платонов. Канарейкин всё же не производил впечатления волевого и решительного человека, нам с этой точки зрения лучшим показался Платонов, хотя он иногда и нервничал или, вернее, не всегда был сдержан. Поэтому мы командиром отряда назначили Платонова, а начальником штаба - Канарейкина. Оба дали на это согласие и немедленно принялись за формирование отряда.

Было решено, что отряд начнёт свои действия в Северном районе [11], базируясь на 3 Петроградскую с[ельско]х[озяйственную] коммуну [12]. Это вызывалось следующими соображениями: главными базами бандитов /417/ в уезде стали Пугачёвская, Боцмано-Ивановская и Красно-Коленская волости с двумя бандитскими полками из местного населения. Наиболее удобно было действовать против этих антоновских частей, дислоцировав отряд в Северном районе. По мере очищения от банд волостей Северного района и части западных волостей можно было создать сильный массив, включая Аркадак - Турки [13]. В этом случае наши пехотные части, расположенные в Балашове и подкреплённые подразделениями ЧОН, могли бы быстро очистить от бандитов юг уезда. Базирование на коммуну сразу давало возможность увеличения отряда более или менее обученными кавалеристами примерно на 30 человек.

Полдня заняло обсуждение вопроса о составе Ревтройки при отряде (собственно удобные слова «при отряде» неточны, так как отряд был при Ревтройке), которая была бы вторым Ревкомом для северной части уезда (Уездный Ревком во главе с Черняком был создан в первых числах марта). Я полагал, что председателем Ревтройки хорошо бы подошёл Рейнер [14], знавший и партработу, и работу Советских организаций, но Рейнер решительно отказался, связав свой отказ с незнанием деревенских условий. Другой подходящий кандидат - Быстров - был в это время болен. После перебирания различных кандидатур мы остановились на товарище Лагуткине, заместителе Шарапина, в прошлом одном из руководителей Уисполкома. Всем бы подходил для этой цели товарищ Лагуткин, но его беда была известна нам - мягкость и нерешительность. Когда его в этой должности утвердили (он присутствовал на президиуме Укомпарта и дал своё согласие), Черняк, который при голосовании этой кандидатуры воздержался, дипломатично, не называя имени, заметил:

- Чтобы председателю Ревтройки быстрее принять эффективные меры, хорошо было бы, если хоть на неделю вместе с ним выехал один из самых ответственных наших товарищей, знающих весь Север уезда до Турков и Аркадака.

Это было явно адресовано ко мне. Я живо вспомнил совсем недавнюю встречу со Стасей, когда я приехал со съезда, она вновь плакала и говорила, обнимая меня, что она погибает, как коммунистка, что я совсем не живу с нею. Я успокаивал её, как мог и обещал весною съездить за её матерью, бабушкой Гали, Марьей Устиновной. Сказал, что до этого отъездов не предвидится. А теперь я не мог, разумеется, поступать иначе, чем я ответил Черняку просто:

- Хорошо, я поеду.

В качестве членов Ревтройки утвердили Платонова и Гришу Щербакова [15], на которого возложили ответственность за ведение пропаганды и агитации.

Как-то, когда мы с Лагуткиным обсуждали планы ближайшей работы в Северном районе, ко мне явился Репьевский продагент, старый друг, Сумароков, страшно похудевший и даже поседевший. /418/

Он просил меня отпустить его в родной город — Москву.
- Ну, ты же знаешь обстановку! Я всё время прячусь, жена давно в коммуне, мне ведь за пятьдесят, смотри, у меня зубов нет, - он продемонстрировал мне открытый рот - и ведь не бандиты выбили, а зубы сами выпали от всей этой жизни. Да и что я буду делать? Продразверстку ликвидируют, тут вообще надо других людей, поменьше числом, да помоложе.
- А как к этому относится продкомиссар? Почему к нему не обратился?
- Он бросил своих продагентов, вроде меня, и со своим штабом куда-то скрылся. Его в Турках нет, а если бы и был, то мне до него не добраться - по дороге бандиты убьют меня...

Мы сняли его с учёта, дали направление в Москву. Года через полтора я был у него в Москве. Он с женой жили тогда в небольшой квартире в одном из переулков между Тверской и Большой Дмитровкой. Он работал по-прежнему в типографии, жена из-за болезни ужё не работала. Оба они с ужасом вспоминали время антоновщины.

Репин, узнавший, что я приехал со съезда партии, по телефону пригласил меня в гости и просил сообщить ему новости из Москвы. Стася отказалась идти к нему, я же считал неудобным, как секретарь Уездкома, отказываться от просьбы главного врача уездной больницы и прекрасного хирурга, да ещё работавшего когда-то с моим отцом и всегда его уважавшего. За Репиным стоял определённый слой интеллигенции - многие врачи. У Репиных, как всегда, был уют, хорошо сервированный стол. Он допоздна расспрашивал меня, что было на съезде, как выглядит Москва, как Саратов. Когда я поднялся, чтобы
уйти, он сказал:

- Как всё это складывается трагично. Вы - передовые люди, мы чувствуем, что вы хотите лучшего. Но сейчас вы - в море крестьянской Вандеи. Да, да, Вандеи, и вам с ней, пожалуй, не справиться. Но в таком случае наступит ужасная реакция. Это, знаете, не то, что седьмой год после пятого...

Я понял, что он немного паниковал, но что разуверить его можно было только фактами. Я сказал ему шутливо:

- Через некоторое время вы сами увидите, что не так страшен черт, как его малюют. Самое тяжелое время - интервенции - мы пережили. То, что мы видим и слышим вокруг - местное. Не разочаровывайтесь в большевиках!

Он недоверчиво покачал головою, прощаясь со мной.

В последних числах марта добровольческий отряд погрузился в вагоны. Никаких митингов при прощании не было. Многих провожали жёны, невесты. Меня провожали Черняк [16], Рейнер и Горохов [17]. Когда я дома пошёл проститься со Стасей, она сидела на кровати, подперев кулаками бесслёзное, сухое лицо, угрюмо смотрела на стену. /419/

- Пойдём, проводи меня, - попросил я.

Стася отрицательно качнула головою. Видя, что она так переживает новую разлуку, я пытался убедить её, что я скоро приеду, что ведь так надо, что я должен ехать, что ведь я - верный муж, люблю и её, и Галичку.

Стася сидела, как каменная, не говоря ни слова. Я заколебался, - горе и отчаяние на лице у любимого человека, - но эшелон мог из-за меня задержаться, а там эти непреложные графики движения - я не мог допустить опоздания рассчитанного по времени хода эшелона на место назначения.

Я, должно быть, поступил не совсем правильно. Но тогда я не видел выхода.

Ранним утром первого апреля мы выгружались на станции Вертуновской. Хотя проводников нам не надо было, нас ждал конный разъезд коммунаров, присланный Канарейкиным, приехавщим в коммуну тремя днями ранее, чтобы подготовить всё необходимое для базирования. Ждали нас и подводы для пехоты.

Застоявшиеся лошади просили повода, и мы с Платоновым и разъездом коммунаров выехали вперед. Лошадиные копыта звонко цокали по твёрдой, уже начинавшей трескаться, земле, в шинелях было жарко. По опыту я знал, что дорога в низине за станцией должна быть в это время топкой и ожидал увидеть тающие сугробы в оврагах и ложках. Но ничего подобного не было, - лишь в самых низких местах, сбоку от дороги, ещё можно было видеть лужицы воды. Я забеспокоился и решил посоветоваться с Лагуткиным, который имел достаточно большой опыт в сельском хозяйстве. Лагуткин ехал за эскадроном, впереди пехоты, на каком-то подобии парной линейки. Остановив коня обочь дороги, я осматривал проходящий мимо эскадрон, вернее, полуэскадрон, - в нём не было ни равнения, ни порядка, видно было, что многие если и садились в седло, то только несколько раз. Я подъехал к движущемуся шагом экипажу и спросил Лагуткина, что может означать такая погода, такая сухость почвы. Лагуткин, очевидно, сам думал об этом.

- Необычайно ранняя весна. И дождей, как на грех, нет. Если поля повсюду таковы, то через три-четыре дня сеять надо. А вот если семян у крестьян нет - где их взять?

Было очевидно, что семена - забота ближайшей недели. Но где и как их взять, - Лагуткин пожимал плечами.

- Для этого надо взять весь гарнцевый сбор по яровым на мельнице коммуны и на Потьминской и Чиганакской мельницах, если их не сожгли бандиты и если там хоть кое-что осталось. Далее, надо просмотреть общественные засыпки (амбары).
- Едва ли всё это что-нибудь даст, - либо бандиты взяли, либо само население, - довольно флегматично заметил Лагуткин. /420/
В этих разговорах мы доехали до коммуны.

Под Ревтройку, штаб, амуничную и оружейную мы заняли отремонтированные трудолюбивыми коммунарами помещения нижнего этажа центрального корпуса дворца - стены тут были чуть ли ни в полтора метра толщиной, потолки - сводчатые - в случае чего можно было не один день обороняться... В небольших комнатах усадили коммунаров для приведения в порядок сёдел, сбруи, амуниции, в мастерской организовали небольшой пунктик для ремонта оружия и точки сабель. Канарейкин всё это сделал хорошо и со знанием дела. Дымила полевая кухня.

Через день мы узнали, что телеграфный аппарат в Макарове цел, бандиты не испортили его, так как при налёте банд действовавший аппарат телеграфисты спрятали, а выставили старый, негодный. Мы тотчас снарядили взвод за аппаратом (телеграфные столбы шли через Зубрилово), с аппаратом пришли два макаровских телеграфиста, да и в отряде нашёлся один, так что скоро в помещении Ревтройки стал работать телеграф с суточным дежурством, что было очень удобно, - мы могли напрямую переговариваться по аппарату, установленному в помещении Уревкома.

Занятия с пехотой и эскадроном, в котором было уже около ста человек (в него влился отряд коммуны) начались с первого же дня. По просьбе Платонова, на первые азы учёбы и сколачивания было отведено пять дней. В пехоте на взводные должности нашлись бывшие унтер-офицеры, общее наблюдение за обучением пехоты вёл Канарейкин. Дня два не могли сколотить комендантский взвод, - ведь он должен был приводить в исполнение приговоры Ревтройки, а желающих, несмотря на ненависть к бандитам, не оказывалось. Я рассердился не на шутку, когда Лагуткин мне об этом сказал.

- Через час отдайте приказ о составе взвода через Канарейкина - и только. Командира подберите из коммунаров - они дисциплинированнее.

Командиром комендантского взвода стал коммунар Петров, питерский рабочий. За время действий отряда он два или три раза просил заменить его, но я уговаривал его оставаться. В конце июня он пришёл ко мне. Сел на лавку (дело было в крестьянской избе) и, глядя вниз, угрюмо заявил:
- Больше не могу.

Тогда и его, и весь взвод мы заменили другими людьми, - отряд сильно вырос, это возможно было сделать.

Эскадрон обучал донской казак Коновалов. Лет на 12-14 старше меня, он прошёл всю империалистическую, отлично знал кавалерийское дело, и из него вышел хороший командир, бесстрашно водивший эскадрон в атаки. Я участвовал в этих учениях, - руководитель парторганизации должен подавать пример.

Пулеметчики ставили на тачанку пулемёт, осматривали оси и колёса, прилаживали ящики с запасными лентами. /421/

Мы с Платоновым выбрали себе из привезенного оружия шашки. Платонов выбрал лёгкую, офицерскую, с красивой современной гравировкой на клинке. Я долго перебирал шашки, пока не наткнулся на старый, тяжёлый и длинный, Златоустовский клинок с обушком чуть ли ни с мизинец. Я опробовал его упругость, - к моему восторгу булат, несмотря на толщину обушка, сгибался почти вдвое. Ножны были старенькие, но другие не подходили к моей находке. Я сам точил клинок. Командир эскадрона, которому я его показал, долго рассматривал его, пробовал и потом сказал:

- Отличная шашка, я ещё таких не видывал.

Платонов взял под седло «Калинку» - породистую, англо-арабскую кобылу из коммуны. Булкин [18], к которому я обратился за советом - добыть боевого коня, через день привёл мне из Макарова старого знакомца - «Чорта». Он по-прежнему стремился укусить или лягнуть подходившего, поставишь ногу в стремя, - в то же мгновение пускался вскачь, как стрела, не боялся ни лошадей, ни огня, ни выстрелов, но к концу апреля я убедился, что на нём не проскачешь и двадцати километров, - в Макарове его запалили, и в дальнейшем его пришлось заменить другой лошадью.

Все мы сами ухаживали за лошадьми и смотрели за своим воинским имуществом. Я был занят с И. В. Левиным и разведчиками. Через день Лагуткин пожелал показать мне план работы Ревтройки на ближайшие десять дней. В плане числились митинги в Зубриловке, Репьевке, Макарове и рейд отряда на Потьму. Я был страшно изумлён.

- А где же семена для посева? Что вы сделали за последние два дня в этом направлении? Что сделано вообще для посевной? Где же борьба с бандитами? Как вы думаете приступить к организации Советской власти? Как думаете собирать из подполья коммунистов и активистов?

Лагуткин качал головой - да, мол, опустили это. Для меня было ясно, что план агитации разработан Гришей, а о шайке бандитов в Потьме слышал и Платонов. В этой округе - Репьевская волость, значительная часть Макаровской, Потьма - были лишь отдельные небольшие шайки бандитов, но и они наводили панику на население. С ними и их помощниками и надо было расправиться в первую очередь, это была бы, так сказать, заявка населению о том, что мы пришли карать бандитов и восстанавливать Советскую власть. Меня очень обеспокоила такая деятельность председателя Ревтройки, - Лагуткин, очевидно, ещё находился в плену темпов и методов кое-каких учреждений в Балашове. Я рекомендовал ему составить новый план. Надо было действовать, не ожидая. Уже было известно, что в коммуне, несколько сократив хлебный паёк коммунарам, можно было взять до пятисот пудов яровых семян. Я
вместе с И. В. Левиным осмотрел их, они казались вполне пригодными, и просил самого Левина и его помощников тщательно просмотреть на /422/ месте нуждаемость крестьян Сергеевки, Варварино, Зубриловки, Песков (тут бандитов не было, сохранилась Советская власть и парторганизации) в яровых семенах и оказать помощь крестьянам, но в самых необходимых размерах, так как надо было оставить семена для более крупных сёл, как Репьевка и Макарово, разграбленных бандитами.

На следующий день Ревстройка решила разбить отряд на пять частей, оставив в Зубриловке два взвода пехоты. Одна часть, под руководством Булкина, направлялась в Белый [19] Ключ, на жителей которого жаловались коммунары, указывая, что они были наводчиками банды в сто сабель, нападение которой отбил отряд коммунаров. Под руководством Гриши Щербакова один взвод направлялся на Зыбино - Юсупово. Платонов с основным ядром имел объектом Репьевку, четвертый и пятый отрядики направлялись в Грязнуху и Макарово.

Перед каждым отрядом ставились цели:
1) поимка бандитов и их пособников; 2) взятие, заложников, если бандиты и их пособники сбежали, услышав о появлении добротряда; 3) установить [20], с согласия населения, нужду в семенах, а также кто из общества является уполномоченным для переговоров с Ревтройкой о посевных делах (назначь мы прямо исполкомы, - в них могли и не пойти); 4) провести собрания для извещения о замене продразвёрстки налогом, о появлении отряда и функциях Ревтройки; 5) найти, если можно, осведомителей для Ревтройки и установить с ними порядок контактов; 6) установить связь с коммунистами, комсомольцами и активом.

Всё это надо было проделать в течение пятого дня пребывания Ревтройки в Зубрилове, учёбу отряда решили сократить на один день, несмотря на протесты Канарейкина, считавшего, что отряд не подготовлен к боевым действиям.

К вечеру следующего дня все группы возвратились без потерь. Булкин арестовал пять крестьян, как пособников антоновцев. Платонов пригнал предателя Чайникова, попа Смирнова, и заодно конфисковал его телку, он жаловался на «ведьму-попадью», которая пришла за отрядом в Зубриловку, как её ни отгоняли прочь. Выезжавший в Грязнуху отряд поймал там двух бандитов-вербовщиков, третий был застрелен в возникшей перестрелке; поймать вербовщиков оказалось легко потому, что у большинства красноармейцев добротряда была полная экипировка, за исключением головных уборов, - последние были, что называется, кто в лес, кто - по дрова, домашние. Бандиты поэтому полагали, что въехавшие в Грязнуху наши конники - также бандиты. Это следовало принять во внимание и мне, и Платонову, - у нас были штатские фуражки, и нам срочно сшили в пошивочной коммуны нечто вроде буденовок. Впрочем, этот шлем у меня недолго задержался, - в одной из стычек бандит порядочно его изуродовал (а я остался нетронутым), так что я ходил в фуражке Платонова, которую он мне подарил. /423/

Группа из Макарова вернулась с точными данными: в Потьме мельница цела, но там орудует банда в 10-12 человек местных, во главе с каким-то Колькой, ходившим в жаркие дни в огромной тёмной папахе. В Северках - также небольшая, человек 15, банда. Новосёлки - Хлуденёвка - Молчановка - сплошь бандитские, там стоят на постое около ста конных бандитов, значительная часть которых - местные. В Боцмановке, Красной Звезде - бандитские части... Нигде коммунистов, комсомольцев или активистов не обнаружено. Особенно подробно я записывал данные о посевном материале. К моей радости, в Макаровском Нардоме [21] сохранилось каким-то чудом около 250 пудов проса и 200 пудов овса. Осматривавшие заявили, что примерно половина проса годна для посева, остальное - в комках, поэтому и бандиты его не брали. Было очень плохо с продовольствием - его не хватит до нови. Катастрофически обстоит дело с конским составом и семенами, - их в Репьевском общественном амбаре не осталось и 50%.

До полуночи я пытался узнать у взятых бандитов что-либо существенное. Хотя оба явно не принадлежали к рядовым бандитам, они заявили, что ни о чём не знают. Один проговорился только, что знает о поражении, нанесённом антоновцам [22] где-то за Тамбовом.

Все арестованные сидели в превращенном в подследственную тюрьму домике садовника около теплиц.

Ночью прибежали два комсомольца из Репьевки, узнавшие о прибытии отряда и ранее где-то прятавшиеся. Один из них был Николай Цедилин - брат зарубленного в Зыбине.

На следующий день, после обеда, собралась Ревтройка коммуны. Пришел и представитель коммуны - Обращевский. Лагуткин объявил на повестке дня один вопрос: о судьбе пойманных бандитов и арестованных. Довольно быстро бандитов и Евдокима Чайникова решили расстрелять. Булкин также требовал расстрела арестованных в Белом Ключе, оперируя показаниями коммунистов и двух белоключевских осведомителей. Зная, что один из арестованных приходится родственником Г. Е. Макаркину, я спросил у Булкина, есть ли у арестованных родственники - коммунисты. Булкин, тотчас же понявший смысл моего вопроса, отвечал мне по-свойски.

- Гора, а если бы у меня был брат - бандит, как ты думаешь, - я попросил бы тебя его пощадить, потому что я коммунист?

Белоключевцев также решено было расстрелять за пособничество бандитам.

Дошло дело до попа Смирнова. Булкин заявил, что никаких данных о связях Смирнова с бандитами нет, и предложил освободить Смирнова. Он также прочитал краткое заявление попадьи, в котором было сказано, что мы можем делать с попом, что угодно, но тёлку должны ей вернуть, это не Александрова тёлка, а её, подаренная ей отцом. Нервничавший было Платонов рассмеялся и махнул рукой: /424/

- Дадим ей и попа в придачу. А всё же попов надо расстреливать, против Советской власти они. Чего тут собирать материал?
Пока Лагуткин что-то объяснял по этому поводу Платонову, я спросил у Обращевского:
- А вам-то что надо?

Обращевский, как всегда, быстро и чётко заговорил, приглушив до полголоса, что Совет коммуны просит у Ревтройки двадцать винтовок и патроны к ним - пора выезжать в поле, а народ требует, чтобы дали оружие, - вон и в Макарове, и в Красной Звезде люди в поле работали, там их и зарубили. С винтовкой надо работать, - тогда и бандит подумает ещё - подходить ли, да и выстрелом подать можно сигнал тревоги.

Так как Смирнова решили отпустить вместе с тёлкой, Обращевский изложил просьбу Совета коммуны. Ревтройка решила выдать пятнадцать винтовок и по шесть обойм патронов к каждой.

Лагуткин собирался заканчивать заседание, но я попросил, отпустив представителей коммуны, выслушать на тройке некоторые мои соображения. Когда коммунисты ушли, я сказал, что имею претензии к работе тройки.

- Во-первых, тройка должна засекретить все свои решения.

Обрашевский - коммунист, я полностью ему доверяю, но если вы хотите успешно и внезапно действовать против бандитов, на заседаниях тройки должны присутствовать только приглашённые тройкой люди, да и то не по оперативным вопросам.

Тут Платонов полностью поддержал меня, Лагуткин обещал учесть это замечание.

- Во-вторых, мы здесь уже шестой день, кое-где провели собрания крестьян, а вот с составом нашего отряда не было ни одного политзанятия, многие добротрядцы не знают даже о решениях съезда партии.

Гриша Щербаков с кислой улыбкой и понурив голову, признал эту вину за собою и обещал с завтрашнего дня, как говорят, «перестроиться».

Я же думал про себя, что дело не в Щербакове, а в Лагуткине. Но ничего, поправим.

- В третьих, сегодня же надо решить, что делать с посевной. Знаете ли вы, друзья, каково продовольственное положение у крестьян? У сельской интеллигенции?
- Ты прав, Гора, целиком прав. От результатов работы в этом направлении намного будет зависеть настроение крестьян, - оживился Булкин. - Наконец, полученные вчера известия должны внести коррективы в ближайшую работу тройки.

У выхода из комнаты, где было заседание Ревтройки, Лагуткина ждал Николай Цедилин, уже вооружённый винтовкой и шашкой.
- Позвольте мне участвовать в расстреле бандитов. Старик Чайников предал моего брата, его жестоко казнили. Я сам хочу его расстрелять. /425/

Лагуткин пытался переадресовать эту просьбу ко мне, но я, просто говоря, махнул на это рукой. Меня поразило то, что красноармейцы отряда уже знали о только что принятых тройкой решениях.

Цедилин участвовал в расстреле приговорённых. Петрову было приказано никаких издевательств и побоев приговорённых не допускать. Мы уничтожаем врагов, но не пытаем их, не издеваемся над ними. Этого требует закон, мы не белогвардейцы, не бандиты.

Через день отряд, уже довольно внушительный, вышел в рейд. Задачей было: очистка Макаровской волости от бандитов, побочная задача была поставлена Булкину, которому дали взвод кавалеристов: ликвидировать бандитскую шайку в Потьме и взять с мельницы всё зерно и муку и переправить их в Зубриловку. Накануне взвод эскадрона вновь был в Макарове и предупредил, что «на завтра» тройка будет раздавать годное просо только для посева, под расписку, всем желающим. Желающих оказалось много, годного проса (годность определяли выборные старики) было меньше, чем мы предполагали, но всё же Макаровские были более или менее удовлетворены. Далее отряд прошёл на Новоселки - Северки и легко ликвидировал там бандитские подразделения - эти действия нельзя было назвать и боевым крещением, так как бандиты предпочитали удирать, а не сражаться. В этих стычках было убито 15-18 бандитов, 7 или 8 были взяты в плен, их мы взяли с собой до Репьевки, в которую отряд шёл по сёлам, пограничным с Тамбовщиной. Этот рейд показал, что кое-кто в отряде не дисциплинирован: Макаровские комсомольцы, пришедшие в отряд, пытались сжечь Новоселки, где жили бандиты, убившие их родителей, уже в Репьевской волости вместо трёх подвод в нашем обозе была обнаружена четвертая, в которой была связанная овца, положенная на новые рядна. Последнее вызвало остановку всего отряда для расследования. Овца, подвода и рядна были возвращены владельцам (пришлось посылать с Щербаковым отделение в Грязнуху), виновники (два местных активиста) были немедленно обезоружены и выгнаны из отряда. Платонов настаивал на расстреле этих «воров», но при расследовании выяснилось, что они ничего не брали для себя - всё брали для отряда (прошедший день был по расписанию «постным» - перловый суп на костях и пшённая каша с чайной, примерно, ложкой постного масла). Кроме того, жёсткие меры без предварительного разъяснения, по моему мнению, не принесли бы пользу отряду. Пришлось опять накачивать Гришу Щербакова - как вести разъяснительную работу в отряде.

Репьевки - не узнать. Развалины пожарища в центре, запустение, тишина, испуганные лица - боятся за себя, за людей. Школа не работает, - учителя сбежали от бандитов.

В Репьевке Ревтройка остановилась в том более близком к потребиловке и сравнительно новом домике, где когда-то - мне казалось, /426/ столетие тому назад - была устроена вечеринка с участием Поповых. Позже там был сельсовет. Вначале Ревтройка рассмотрела дело взятых в плен. Смягчающих обстоятельств не было. Среди них - он всё умолял меня пощадить его, - был один изменник, Макаровский милиционер, бывший когда-то коммунистом. С презрением отвернувшись от него, я пересел на другую лавку, - он пытался обнимать или целовать, что ли, мои ноги, единственного своего знакомого.

Всех их расстреляли тут же, поставив у каменной стенки столь знакомого мне пожарного сарая, покрытого ещё полупровалившейся соломенной крышей. Далее стали обсуждать вопрос о волостном Ревкоме. Для этого я назвал человек пятнадцать знакомых крестьян, но среди них не было уже ни одного из моих друзей. Не было и Варламовых - они куда-то исчезли, одним словом, я не видел человека, которому можно было бы сказать: «Хочешь ты или не хочешь, быть тебе в Ревкоме - значит, - действуй!»

Все названные категорически отказались от работы в Ревкоме. Что ж - повременим. А как с посевом?

- Семян не хватает. Овса - почти совсем нет. Тягловой силы мало. Кузнецов нет - ушли куда-то...

Лагуткин растерянно посматривал на говоривших. После длительной паузы я рассказал собравшимся о Ленине и продналоге. Я говорил медленно, обдумывая каждую фразу и не скрывая ничего из самого главного. Потом шёпотом посоветовался с Платоновым и Лагуткиным, - мы имели наряд на овёс, имевшийся в коммуне; как Платонов, так и Лагуткин согласились почти треть его (около 250 пудов) выдать на посев. Когда я сказал об этом крестьянам, было видно, что они очень довольны. Им было предложено завтра же послать за овсом подводы, и было положено, что Ревтройка рекомендует семена раздавать по супрягам: имеющий лошадь - безлошадный.

После этого я уехал к маме, которую ещё не видел с тех пор, как приехал из Балашова с отрядом. Платонов хотел мне дать для охраны несколько кавалеристов, но я отказался, главным образом потому, что хотел дать понять собравшимся, что я им доверяю, что считаю их своими друзьями.

Мать жила в бывшей квартире Королёвых, Мани почему-то с ней не было. Мы с мамой проговорили весь вечер, приходили и Миллер с Кашеваровым узнать о новостях, вспомнить старое. Когда мы остались одни, мать, вздохнув, сказала:

- Тебе бы, Горечка, переночевать лучше снаружи, на стоге с сеном, как бывало. Сейчас темно, никто не увидит...

Я, сколь мог, успокоил мать, - бандитов в Репьевке нет - и, вдохнув за беседой и домашним ужином запах счастливого детства, улёгся спать. Конечно, я не забыл о предосторожности - дверь заперта на засов, окно /427/ буры, положил его рядом с собою.

Когда я утром пошел проведать «Чорта», пристроенного мною в больничной конюшне, то увидел у коновязей вооруженных людей и привязанных коней, - все-таки Лагуткин и Платонов беспокоились обо мне. Еще вчера посоветовавшись с Лагуткиным, я хотел съездить в Крутед (Сергеевское) и в Тамалу. Что ж, поеду не один, - так будет веселее.

В Крутцовском отделении коммуны я обнаружил еще около ста пудов отличного семенного овса сверх того, что надо было для посева на отделении. Заведующий отделением хитренький одноглазый Юдаев (поврежденный глаз он прикрывал чёрной повязкой на резинке), показывая мне все ресурсы отделения, сразу пытался делать два дела: во-первых, уверить меня, что никаких запасов отделение не имеет и, во-вторых, что Зубрилово далеко, Совет коммуны не дает правильно хозяйствовать, да и вообще лучше было бы отделиться в особую коммуну. Юдаев при князьях Голицыных-Прозоровских был здесь же приказчиком и, хотя и стал коммунистом, не то чтобы внушал мне какие-то опасение или подозрение, а просто я ему не во всем верил. Насчет «нехватки» овса я молча показал ему высившиеся в степи стога еще прошлогоднего сена, прекрасно уложенные. Да, что ни говори, хозяйствовать Юдаев умел.

Осмотрев оканчивавшуюся стройкой в одном из каменных овинов мельничушку, я заявил Юдаеву, что, когда мельница заработает, ни фунта из гарнцевого сбора без разрешения Ревтройки никуда не расходовать. Юдаев принялся меня уверять, что мельничушка эта для внутренних надобностей отделения. Однако, подсчитав все ресурсы отделения, я нашел, что они обеспечивают работу мельничушки только на 1/3 - 1/4. Следовательно, вполне возможно принимать на размол зерно от жителей самого Сергиевского, а может быть и далее - Калиновки и Кашировки. Юдаев отрицательно замотал головой и заявил, что за 6-7 вёрст есть другая небольшая мельница, конечно, не вальцовая, как в видневшейся на горизонте Тамале, но, тем не менее, - с ситами. Эта мельница принадлежала прежде не то Набокову, не то Насонову, какому-то местному предпринимателю, сейчас там работают только заведующий, крупчатник, машинист, да трое рабочих.

В Тамале, против моего ожидания, никаких вооруженных сил не оказалось, что, на мой взгляд, было промахом. Я провел там почти день, связался по прямому с Балашовым, информировал Ревком о положении. В переговорах я сообщил, что Советская власть в самых северных волостях будет установлена не ранее первых чисел мая и сообщал, что перспективы посева и весны не хороши, рекомендовал добиваться брони хоть на небольшую часть имеющегося продовольствия. В свою очередь, я получил отрадное известие, что под Тамбовым наши части вновь разбили крупные соединения антоновцев. В Тамале существовала ячейка, но из старых коммунистов никого не было. /428/

Темнело, когда мы прискакали на мельницу, о которой говорил Юдаев. Мельница еще работала, на дворе ее стоял десяток крестьянских возов. Осмотрев мельницу и ее амбары, мы семян не нашли, но было порядочно муки смолотого гарнцевого сбора. Пришлось перевешать муку и взять с заведующего расписку о том, что он обязуется перед Ревтройкой сохранить гарнцевый сбор до последнего фунта. Каюсь, что я пригрозил ему расстрелом за пропажу хоть части хлеба. До него, очевидно, дошли слухи о Ревтройке, и он, заикаясь от страха, клялся, что сохранит весь хлеб.

Действительно, продовольственное положение в районе внушало большие опасения. Хлеба у крестьян, по моим подсчетам, хватало только еще на месяц по самым скромным нормам. Дождей не было, беспощадное солнце и горячий ветер сушили землю. Была (довольно неясная) надежда на огороды, полив которых в то время осуществлялся ведрами.

Я, можно сказать, выбился из сил, пришлось заночевать на мельнице, чтобы накормить и напоить коней.

Рано утром, прискакав в Дворяне, мы встретились с возвращавшимися откуда-то Лагуткиным и Булкиным. Булкин был в огромной чёрной папахе и, когда я спросил его, он сказал, что эта папаха - главаря Потьминской бандитской шайки.
- Они вздумали сопротивляться, ну, мы их всех и перебили. Там, оказывается всякий народ в шайке был. Один, в папахе этой, хотел удрать, так я его из моего винта достал. Не пропадать же папахе, взял, а он оказался главарём шайки.
Потом Булкин переглянулся с Лагуткиным и сказал:
- Отправляй ребят в отряд, кое о чем переговорить надо.

Когда мы остались одни, я увидел, что Лагуткин почему-то чувствует себя весьма неловко.

- Тут у нас кое-что неладно вышло, - продолжал Булкин.
- Что такое?
- Да вот, насчет двух шпионок - не шпионок, не совсем понятно, какие оне... Их задержали тут зубрил овцы - они якобы своих мужей демобилизованных ищут. Я их только успел в книгу арестованных вчера занести, а сегодня ночью по приказу Платонова их взяли и зарубили. А товарищ Лагуткин сегодня утром приказ о них подписал. Да еще, говорят, одну перед тем, как зарубить, изнасиловали. Так вот, Гора, освободи меня от следовательской части, пусть в ней мой помощник остается, а я так не согласен...

Помощником Булкина был Солодухин, однофамилец Саратовского мясника, и уже в первые дни действий отряда о нем ходили нехорошие слухи, что он ходит с комендантским взводом, чтобы участвовать в расстрелах бандитов. Меня, что называется, передернуло, я вопросительно /429/ посмотрел на Лагуткина. Тот стал неумело ёрзать на седле, потом сказал неохотно:
- Так уж вышло. Не судить же нам Платонова за это.
- Убитые и сейчас лежат в парке, близ бассейна.

Я попросил Булкина через час зайти ко мне, сам же дал шенкеля и поскакал мимо сельских изб, домов коммуны, у плотины резко осадил «Чорта» и подождал трусившего рысью Лагуткина. Мы вместе свернули с дороги в полупарк-полуовраг, я впереди, так как «Чорт» не боялся ни кустарников, ни упавших на дно оврага деревьев. И вот, в самой глубине его, на склоне, среди ярких красок новой зелени и золота не истлевших еще осенних листьев мы увидели отвратительную, ужасную картину. В неестественных позах, белея в лучах солнца, валялись два совершенно обнаженных женских тела, казавшиеся еще мягкими и молодыми, залитые кровью и с прилипшими к ранам листьями. Наверх, по круче, шел беспорядочный кровавый след катившихся по траве и сухим листьям тел. По телам уже ползали муравьи. Слезши с коня, я поднялся по склону к телам, возмущенный не только видом смерти и разрушения человека, но и выражением муки и страдания, застывшего на лицах.

Мы с Лагуткиным стояли и смотрели на убитых, а у меня поднималась, откуда-то из глубины, горькая ярость и негодование, словно одна из убитых была Стася.

Странная, ужасная картина! Она чем-то напоминала мне картину расстрела на берегу Урала старухи-купчихи и пожилого казака; она напоминала мне, что и Стася едва избежала такой же участи. Оба взволнованные, мы с Лагуткиным вскочили на коней и уехали. Вечером, узнав от от Булкина подробности и поручив ему допросить тех, кто участвовал в казни, я вышел с Платоновым на площадку перед дворцом, где когда-то был цветник, признаком которого остался круг из жёлтых и красных роз, окаймлявших площадку. Тут никого не было. Прежде всего, я спросил у Платонова, знает ли он, как была осуществлена расправа над двумя женщинами.

Платонов, и так уже нервничавший, стал, повышая голос, говорить о том, что Тройка всё решила, что отделение для совершения казни было подготовлено Канарейкиным, и что ему, как командиру, совершенно не понятно, зачем я вмешиваюсь в дела Тройки. Выходит, и во время боев бандиты будут рубить нас, а мы их - нет?

Это было уже чересчур, и я совершенно спокойно сказал ему, что соответственно докладу Булкина (дед все-таки кое-как доложил письменно обо всем), следствие над женщинами не было закончено, что Лагуткин подписал решение Тройки только после казни, что разрешение на рубку голов никто не давал.

В заключение я сказал ему, что поступая так самовольно, он может потерять не только должность командира, но и партбилет. Ссылаясь на /430/ то, что говорил Ленин о дисциплине коммунистов, я закончил выражением надежды, что подобные дела в отряде не повторятся.

Платонов вздыхал и молчал. Я чувствовал, что он сильно нервничает и, чтобы не дать ему сорваться, спросил, каково наше положение по последним сводкам. Положение было не из легких. Несмотря на поражение под Тамбовом, антоновцы твердо держались на своих базах и, мало того, их части проникли в Сердобский уезд и в южную часть Пензенской губернии; они по-прежнему сидели у нас под боком в Красной Звезде, Боцманове и где-то около Новоселок.
- Наше решение? - спросил я его немного официально.
- Прежде всего - защита нашего треугольника: Зубрилово, Макарово и Репьевка. Самим пока в бои с крупными частями противника не ввязываться.

Я считал это правильным, просил его поставить этот вопрос на Тройке и сообщил ему свое мнение: надо добиться организации Ревкомов в Макарове и Репьевке, для этого необходимо опять незамедлительно провести рейд по западным границам волостей, чтобы отбить охоту и возможность операций сравнительно мелких бандитских шаек. Далее на очереди станет и Красная Звезда, и рейд до Балашова через Боцманово, Красное Колено и Бобылевку.

Но сейчас мне хотелось кратко сообщить о конце этой истории с двумя убитыми женщинами. На следующее утро Булкин сообщил мне подробности. По поводу наряда на казнь у Канарейкина с Платоновым были серьезные расхождения, так как Канарейкин настаивал на вызове конвоя («Почему «по поводу» - разве причина не эта? - «А ты что же, не знаешь, что ли, что у Платонова с Канарейкиным уже два дня идет распря из-за штабной машинистки?» «А ты знал и не сообщал?» «Как не сообщал! Говорили, и не я, Лагуткину, тот, кажется, говорил с обоими, да толку не видно»). Вызвано было не отделение, а четверо во главе с Приваловым. Приказано было ликвидировать женщин ночью в парке.

Привалов сначала изнасиловал ту молодую, что искала мужа, а потом зарубил и её, и другую женщину, говоря при этом: «Как вы с нами, так и мы с вами». Женщины перед смертью кричали о том, что не виновны ни в чём.

Гораздо позже, когда председателем Ревтройки был уже не Лагуткин, а я, Булкин, оставшийся в Зубриловке, после одного из рейдов отряда зашёл ко мне и рассказал о том, что несколько дней тому назад к нему пришёл демобилизованный красноармеец, искавший свою молодую жену. «Говорят, она думала, что я у вас в отряде, ну а тут говорят, что если была арестована, то у вас можно навести справку, где она сейчас». Булкин принёс книгу арестованных - фамилия, имя сошлось, - это была казнённая. «Я ему сказал, что в книге арестованных такая не числится, на этом наш разговор и кончился», - так заключил эту печальную, тра/431/гическую повесть Булкин. Пожалуй, он был прав, думаю я сейчас, лучше, если жена красноармейца, так его любившая, что пошла на смерть, - числится без вести пропавшей.

Тогда я был возмущён и долго думал не только о том, как судить Привалова (ведь он получил приказ от Платонова, а снимать Платонова я не считал целесообразным) - открыто или на закрытой Тройке? - а и о том, что Лагуткин, в общем-то, не выдержал экзамена, что Ревтройку, как показал опыт, надо реорганизовать, что мы мало знаем о бандитах, а они о нас - многое, что наша разведка, откровенно говоря, хуже, чем у антоновцев, что в Ревтройке нужен какой-то отдел для руководства хозяйством волостей, что отряд надо увеличить и т.д. и т.п. Я писал у себя в записной книжке что-то, чертил схемы, зачёркивал, вырывал листы... Признаться, самым тяжёлым лично для меня была совершеннейшая необходимость оставаться, - дело с Лагуткиным не вышло. Как же Стася? Это мучало меня больше всего. Я написал ей длинное письмо, - но в нём нельзя было писать всего. Я уверял её в своей любви, просил понять меня, не сердиться, написал ей о нашей жизни в прошлом.

Решил, что Привалова будем судить после предстоящего рейда (это не было осуществлено - Привалов был убит в бою, - судьба воздала ему должное). Машинистка штаба в тот же день была отправлена на Вертуновскую, её место занял писарь.

Приехал чекист и привёз мне личный шифр для сношений с Политбюро и Уревкомом. Ознакомились с ним, я послал Рейнеру длинную информацию, над которой просидел два часа. Ответ пришёл перед утром (хорошо, когда телеграфный аппарат рядом и имеешь право перебивать все передачи, кроме военных и чекистских); он был короток, - Рейнер извещал о том, что Уревком и Укомпарт заранее согласны со всеми моими предложениями, что я сам на месте всё должен решать и, наконец, что не позднее конца апреля я должен выехать в Балашов.

Итак, передо мной было ещё больше недели. Чтобы не было никаких недоразумений, я попросил прибывшего чекиста - Феодоровича - самому расшифровать эту телеграмму и доложить о ней на Ревтройке, которую я просил Лагуткина созвать.

После сообщения Феодоровича я от имени Укомпарта и Уревкома ввел его в Ревтройку вместо Щербакова (с Григорием я предварительно говорил, он согласился и обещал как следует поставить агитацию и пропаганду). На душе у Феодоровича, возможно, была буря, но внешне он не проявил никаких знаков несогласия. Ему была поручена организация разведки и контрразведки, под его руководством должен был работать и следственный отдел (старший - Булкин). Феодорович был молодой (не старше меня) и весьма энергичный человек; он тотчас вызвал по моему шифру поимённо ещё несколько молодых работников из Политбюро. Не помню, приехали ли все, помню лишь одного из них, серьёзного двадцатилетнего Анохина. /432/

Меня могут (по поводу убийства двух женщин) обвинить в поблажке Платонову. Но тут было не только желание сохранить командира отряда, я допускал и возможность ошибки, и не только со стороны Платонова. Мы неоднократно ловили шпионов, добиравшихся из Тамбовщины до самого отряда. Некоторые из них признавались, один прямо пришёл в штаб с заявлением о том, что он направлен для разведки по нашему отряду, но что он не желает служить делу контрреволюции. Большую часть пойманных шпионов расстреливали. Помню одного из них - внушительного вида старика, почти крестьянского вида, в продранном армяке, с большой бородой, с котомкой за плечами и длинной палкой-клюкой. Булкин известил меня о том, что пойман интересный шпион. Этот старик сидел на лавке в следовательской. На столе у Булкина лежала котомка и груда вещей из котомки, - несколько пар новых лаптей, свёрток лыка для плетения, недоконченное плетение с кочедыком.

- Вот, Гора, какое дело: ходит старик-кустарь, и документы в порядке - из-под Кирсанова, ищет, но не находит - кому плести лапти, а когда его взяли и привели, я и попросил его сплести мне хоть один лапоть - лыка-то у него хватит и на три пары. А он как взялся за кочедык, так я сразу и увидел, - не плёл он лаптей никогда. Вот - с подошвы начал, а потом не может, и не знает, как делать. Может, мне ему показать, как плести лапти-то?

Я внимательно посмотрел на арестованного, лицо которого очень напоминало облик Виктора Васнецова на портретах последнего. С минуту длилось молчание, потом старик сказал совсем не по-крестьянски:

- Я ваш принципиальный противник, и этого достаточно. Больше вы не услышите от меня ни слова.

Да, ошибки были возможны в этой борьбе на жизнь и на смерть. Для охраны штаба и аппарата Ревтройки, для усиления борьбы против опасного противника учредили должность коменданта, которому, пока отряд был в рейдах, подчинялся и комендантский взвод, а комендант подчинялся прежде всего Феодоровичу, а Платонову - только по делу хранения оружия и боеприпасов и подобным.

Комендант Вася Козьмин, бывший матрос, был колоритной фигурой - в тельняшке, в бушлате, в матросских брюках, но в солдатской фуражке. Он очень хотел ездить верхом, - мы дали ему смирную старую клячу. Тем не менее, он неизменно развлекал бойцов отряда, так как умудрялся сползать вбок и падать даже тогда, когда эта кляча шла шагом. В заключение учебы по езде верхом он как-то прошел с Платоновым рысью вёрст шесть, потом ходил дня два раскорякой, но был весел и отшучивался, - всё же ни разу не упал, научился. До комендантства он участвовал в ликвидации банды в Потьме.

Меня сильно беспокоило хозяйственно-продовольственное положение района. В этом отношении я всё же надеялся на Лагуткина, просил /433/ его в рейды с отрядом не ездить, а всё время посвятить этим хозяйственным делам. Я взял себе рейды, организацию партийных и советских органов. В рейдах неизменно участвовал и т. Щербаков, с которым мы во время борьбы с бандитизмом сдружились. Теперь в отряд почти ежедневно прибегали наши люди не только из Макарьевской и Репьевской волостей, но и Красной Звезды, и из Боцманово, и даже из Красного Колена. Приходили и несколько наших агентов из сел, пораженных бандитизмом, - мы им позволяли, если им угрожала опасность, селиться временно под рукой Тройки. Все же несколько агентов были убиты, - преимущественно из-за слабой конспирации. Приходящие в отряд проходили предварительную негласную проверку у Феодоровича, служа в охранении Зубрилова. Среди пришедших к нам таким образом людей Феодорович подбирал и представлял мне на утверждение кадры для будущих волревкомов и волкомов партии. В работе Феодорович отличался спокойной методичностью.

Хотелось сказать несколько добрых слов о Грише Щербакове. Это был прекрасный товарищ-коммунист. Он был прост, никогда не чванился, никогда не проявлял каких-либо карьеристических тенденций, чересчур высокого самолюбия или стремления к власти, был умён, храбр и предан нашим идеалам. Прекрасный агитатор, он всегда очень просто и ясно для слушателей того времени умел разъяснить самую суть вопроса. На критику своей работы никогда не сердился, а если критика была неправильна, без горячности разъяснял дело. У бойцов он пользовался популярностью, так как был вместе с ними в бою бок о бок; в походах он старался как можно лучше освоить профессию воина-кавалериста: подобрал себе дончака, взял казачье седло, устроил себе даже оконцовку и кое-чего достиг, - начал удовлетворительно рубить лозу, на скаку рвал травы или цветы. Так и стоит он передо мной, - на высоком коне, в коричневой, надувшейся на спине, рубахе, в лихо заломленной фуражке, загоревшее лицо с сетью мелких преждевременных морщин, ясные серо-голубые глаза...

Следующий рейд отряда, выросшего почти до трёхсот человек, был назначен вновь по известным местам. Полэскадрона было направлено через Пески - Потьму - Чиганак с соединением с основными силами отряда в Перевесинках. В Макарове организовали волревком, выделили уполномоченного Ревтройки (будущего секретаря волкома партии), оставили отделение пехоты для охраны, дали ещё десяток винтовок.

Уничтожили три или четыре мелких шайки. Под Новоселками поймали четырёх местных бандитов - опять, как будто, наша несовершенная экипировка и амуниция помогла. Их хотели расстрелять. Я, посоветовавшись с Щербаковым, воспротивился этому. Мы въехали в совершенно пустынные Новоселки. Со всей деревни наскребли на сход только пару стариков да с десяток женщин - остальных в избах и усадьбах не было - /434/ «схоронились где-то», - докладывали бойцы. Что ж, начнём с малого.

К собравшимся вытолкнули пленных, развязали им руки. «Ваши?» - молчат и пленные, и собравшиеся, все смотрят в землю. Ещё 15-20 минут, - разъяснение о продналоге, о политике партии по отношению к крестьянству; о том, что отпускаем пленных, как обманутых эсерами, призываем собравшихся передавать односельчанам, чтобы уходили из банды. Советская власть - рабоче-крестьянская, может прощать, но может и наказывать упорствующих в бандитизме. Мочат, понуря головы. Что ж, такие дела с малого начинают.

Уходили из Новосёлок, вот уже деревня на полкилометра позади, вдруг из края деревни доносится выстрел, падает под кавалеристом конь, и менее чем через минуту гремит по степи раскатистая очередь нашего пулемёта. Скачу туда. Кто приказал стрелять?

- А Платонов. Да вы не волнуйтесь (пулемётчики - знакомые коммунары), мы легонько вверх взяли, не по избам. Дело понимаем.

Между Дмитриевкой и Кашировкой настигаем какую-то мелкую банду. После боя и опроса пленных выясняется, что не местные, а тамбовские из - под Мучкапа. Разведка? Пленные ссылаются на командира, а командир убит, при трупе - никаких документов. Пленных оставляем Феодоровичу, - надо выяснить, в чём дело.

В Репьевке также организуем волревком. К моей радости, приходит Фёдор Варламов, весь мокрый - сидел в речке, в камышах, думал, что бандиты. Прекрасно.

- Товарищ Фёдор, Революционная тройка назначает вас председателем Репьевского волостного Ревкома.
Варламов побледнел, вздохнул - было ясно, что он видел в этом назначении свою смерть - но ясно, чётко произнёс:
- Нужно для дела - пострадаем.
- Мы вас ставим не на смерть, а на организацию и защиту Советской власти. В волревкоме для начала надо иметь три человека. Укажите, кого желаете иметь сотоварищами.

Фёдор молча указывает, явно подбирая в уме, на двух присутствующих. Они согласны. Мы инструктируем их по всем линиям, включая сбор информации и связь с нами, оставляем отделение пехоты и десяток винтовок с патронами. Варламов просит ещё пяток шашек для разведки и несколько ручных гранат. Шашки отпускаем, гранат даём только две «для самого предревкома». Кандидатура уполномоченного Ревтройки в то время ещё была неясна. Откуда-то с чердака слез секретарь сельисполкома, принёс штемпель и несколько восьмушек бумаги - остатки своей канцелярии.

Я тут же написал Варламову мандат, облек его различными полномочиями, подышал на штемпель, присадил его на мандат, - всё по форме! /435/

При прощании окончательно указание, что бы ни было, хладнокровия не терять, действовать организованно, и чтобы порядок был.

Это упоминание о порядке было и в Макарове. Пожалуй, в этих словах - многое из характеристики того периода, бурных событий, с резкими поворотами и смертельной опасностью.

А скоро и Ревтройка, и отряд выдержали хорошее испытание. Отряд ночью был поднят по тревоге, - Черняк передал просьбу командования войсками, действовавшими против Антонова, поддержать силами отряда нашу пехоту, преграждавшую путь частям Антонова, преследуемым кавбрига[да]ми Котовского и Дмитриенко. Бандитские части шли ещё за Умётом, наискось к железной дороге, по направлению к Тамале. Полк пехоты, который мы должны были поддержать, выдвигался на линию ст. Тамала - Кашировка. Немедленно был послан взвод кавалеристов для связи с командованием полка. К утру всё было сделано. Пехота отряда заняла возвышенность перед Кашировкой и была по просьбе Платонова прикрыта одним (из шести) пулемётов полка. В небольшой пологой балке позади этой господствующей возвышенности расположился усиленный конной разведкой полка наш эскадрон с пулемётом в тачанке; слева, до оврагов, путь бандитам преграждал один батальон полка, справа - два батальона. На Тамалу выполз бронепоезд, обеспечивающий правый фланг. Если бандиты шли от Умёта - им нельзя было пройти другим путём - левее была сеть оврагов, труднопроходимых для конницы.

Примерно через час после восхода солнца показался авангард бандитских частей. Полевые заставы полка обстреляли его, стали довольно стройно и дисциплинированно развёртываться основные силы антоновщины. Можно было на глаз определить их - около трёх тысяч сабель при нескольких пулемётных тачанках и небольшом обозе. Первую, картинно развернувшуюся, атаку полк и отряд сравнительно легко отбили огнём. Тотчас вслед за первой пошла нарастающими силами вторая атака и также была отбита. Наконец, вся масса бандитских частей, почти в эскадронных колоннах, бросилась на батальон, находившийся правее пехоты добротряда и, преодолев огонь, смяв заставу, перешла в рубку. Красноармейцы, бросив винтовки и подняв руки, стали подниматься из тех одиночных полуокопов, которые успели за час-полтора вырыть. Целый батальон с двумя пулемётами! В этот момент во фланг бандитам бросился наш усиленный эскадрон. Отчаянные наши пулемётчики развернули тачанку прямо среди вертевшихся на конях бандитов и стали поливать их свинцом. Велика роль неожиданности!

Каких-то две-пять минут, и поредевшая масса бандитов отхлынула. Наш эскадрон отбил всех пленных и оба пулемёта. Внезапно взвились ракеты, бандитская кавалерия сдвинулась влево и открыла развёртывающуюся на ходу массу всадников, - это была кавбригада Дмитриенко. /436/

Далеко за ними, даже в бинокль несколько неясно, виднелись колонны всадников, - это шла бригада Котовского. Через полчаса бой был кончен. Оставив сотни убитых и раненых, бандиты в беспорядке спустились в балки и овраги. Ещё через несколько минут на командный пункт полка, находившийся за пехотой добротряда, прискакала группа всадников - это было командование бригад со своим окружением. Свидание с ними продолжалось также не более десяти минут: поблагодарив отряд за отличные действия, Дмитриенко развернул трёхвёрстку и сказал, что считает своей задачей отрезать пути Антонову (тут, оказывается, командовал бандитами сам Антонов, нашими силами Уборевич) в Тамбовщину, и поэтому обе бригады пойдут на Макарово - Боцман[ово] - Иваново.

- Но кони наши утомлены. Хотя бандитские кони тоже начинают приставать, они могут, если мы не успеем отрезать их от переправ через Хопер, уйти на Красную Звезду. У вас кони свежие. Можете ли вы встретить переправу банды в районе восточнее Макарово? Всё дело в быстроте.

Через несколько минут кавэскадрон добротряда мчался уже по дороге в Репьевку. Говоря проще, мы успели к переправам у Белыцины и Потьмы примерно на 20-30 минут раньше антоновцев.

Пулемёт установили на Галыгиной горе со взводом, так как полагали, что бандиты пойдут главным образом через Потьму.

Вскоре по Бельщинской дороге показались конные бандиты, около 200 сабель. Посреди них ехал кто-то в двух экипажах. Сзади рысили при небольшой охране несколько фургонов. Вёл бандитов кто-то местный, знающий брод. Как только первые ряды всадников оказались в воде, по ним был открыт пулемётный огонь; винтовочный огонь взвода, почти тыловой, заставил арьергард броситься через Бельщицу на Макарово, оставив фургоны. Передние, несмотря на огонь, передвигались через брод. У экипажей огнём были перебиты почти все лошади, сидящих схватили всадники и перетащили через реку. Кое-кто, перерубив постромки, вскочили на коней и тоже перешли реку и скрылись. Это были Антонов и его брат, а также другой видный бандит Востриков.
На ту сторону Хопра перебралось не более 20 всадников. Экипажи, штабные документы, архив, канцелярия Антонова и личные вещи этих бандитов достались Добротряду, в них долго разбирался Феодорович со своими помощниками. Через Потьму бандиты не пошли, Платонов с частью кавэскадрона прошёл на Перевесинки, но поздно. Остатки их частей, преследуемые кавбригадами, через Макарово бросились у Перевесинок на Красную Звезду, а затем через Боцман-Иваново разрозненными группами ушли в Тамбовщину. Вместе с Антоновым ушло много бандитов из Красной Звезды и Боцман-Иваново, облегчив нам в дальнейшем окончательную ликвидацию бандитизма. В военной лите/437/ратуре этот бой разбирается неточно, - просто кони бригад устали, и бригады только кое-где настигали кучки бандитов.

Репьевцы мне рассказали потом о виденном в этот день. Сначала увидели наш отряд, крупной рысью проходивший по шоссе; узнали и терялись в догадках, так как слышали глухие орудийные раскаты со стороны Тамалы (бронепоезд бил с закрытой позиции шрапнелью и не особенно эффективно, его наблюдатель без телефона сидел на башне элеватора). Неужели потерпели поражение и уходят?

- Да ведь не по той дороге уходят! - первым догадался Федор Варламов и вместо отступления собрал свой небольшой отрядик и, как говорят, «воспретил» бежавшим бандитам путь восточнее шоссе. Этим он спас восточную часть Репьевки, но западная часть подверглась специфическому ограблению. Брали только лошадей, каких-никаких, не требовали ни сёдел, ни половников, ни дерюг. Через две - три минуты бандит, оставив взамен измученную лошадь, а то и никакой (около трети бандитов были уже без лошадей), исчезал, кое-как взвалясь на хребет лошади. На взгорке за Репьевской и Юсуповом долго валялись десятки зарубленных бандитов, но под Макарово кони кавбригады окончательно выдохлись.

В моей записной книжке сохранилась запись, относящаяся к этому времени: «неудача под Бобылевкой». Что за неудача, не помню, но едва ли это было связанно с Добротрядом.

Я явился в Балашов в каком-то товарняке около двух часов ночи и, едва поздоровавшись со Стасей, мертвецки заснул, не умываясь и не раздеваясь. Ещё не рассвело, как меня разбудил непрерывно дребезжащий звонок телефона, - вызывали на телеграф, были получены важные сведения о движении частей бандитов. Завтракал я уже в Уревкоме, - Рейнер уезжал, вызванный в Саратов, в Ревкоме шли непрерывные заседания, в восточной части уезда находилась крупная банда, каким-то образом проскользнувшая через Инясево - Котоврас, увоенком (Михаил Карагодин) не имел в своём распоряжении достаточно больших сил. Черняк немного паниковал и требовал отзыва Добротряда для защиты Балашова; из Саратова пришли требования выполнить разверстку и вывезти весь хлеб, включая семена, на пристанционные пункты, по городу ходили слухи, что первого мая что-то случится в городе.

Николай
Активный пользователь




Из: Воронеж
Сообщения: 1580

 Alexander Antonov , Tambov region partisans 1920 ?
Отправлен: 25-02-2015 22:55
 
В качестве моих помощников работали Горохов и Шеметов. Чтобы ликвидировать треплющую нервы коммунистов кустарщину с постоянными вызовами с оружием, мы организовали уездный штаб частей особого назначения; хоть он и назывался уездным, но, по существу, его действия ограничивались полосой Балашов - Аркадак - Турки. Во главе штаба поставили энергичного, решительного и умелого Яроцкого, из бывших офицеров. Он быстро навёл порядок в охране города. Командиром ЧОН поставили военкома Карагодина. /438/

Мы вновь объявили набор добровольцев в Добротряд, что было выполнено в течение одного дня, предварительное обучение и сколачивание подразделений, да и другие все заботы о новом пополнении добротряда возложили на Яроцкого. Особенно много времени отняли переговоры с Саратовом о продовольствии. Надо представить себе, что в то время междугороднего телефона не было, разговоры велись по телеграфу, часто приходилось шифровать телеграммы.

Мы были уверены, что разговаривать по этому вопросу с Губпродкомиссаром бесполезно. Поэтому я начал с Лиды, затем перешёл к Кириллу Плаксину, затем к Губчёву, а уже потом обратился к секретарю губкома партии Мартынову. Последнего я совсем не знал, он не был саратовцем, да и работал короткое время. Основные мысли всех этих телеграфных переговоров были таковы: 1) требовать выполнения развёрстки после решений десятого съезда партии - политически неправильно; 2) требование вывоза всех запасов хлеба, включая семена, разрушит начавшийся отход крестьянства от бандитизма и эсеровщины и приведёт только к укреплению последних, к ухудшению и так тяжёлого политического положения.

В течение всех этих полуторадневных переговоров, перемежавшихся приёмом сообщений от Лагуткина, из Аркадака, Турков, да и других оперативных телеграмм, я дневал и ночевал в аппаратной У ревкома. Приходила Стася, передавала мне бутерброды с патокой, всё хотела что-то сказать, но уединиться нам не удалось, всё ограничилось ответами на мои вопросы о здоровье её и Галочки. Празднования первого мая я совсем не помню. Наконец, второго мая я пришёл домой, разделся, отёрся водой и заснул крепчайшим сном человека, который сделал всё, что можно, и теперь имеет право отдохнуть.

Проснулся я часов в одиннадцать следующего утра, поцеловал дочку и Стасю, как-то странно на меня посмотревшую. Я допивал стакан чая, когда Стася вдруг встала, из её глаз катились слёзы.
- Что с тобою? Теперь я дома, долгое время никуда не поеду, - сказал я, обнимая Стаею.
Она резко оттолкнула меня.
- С тобою мне жить нельзя. Я живу с другим.
В первые секунды я ничего не понимал. Она повторила:
- Ты понимаешь, нам вместе жить нельзя. Я уже не твоя, я живу с другим. Я тебе всё хотела сказать об этом, когда ты приехал, да не удавалось, - ты был занят.

Тут до меня дошёл смысл её слов. Это был сильнейший удар. В каком-то тумане, почти ничего не осознавая, я надел гимнастёрку, пояс с кобурой, нацепил шашку, взял фуражку и вышел из дому. Добрёл до здания исполкома, поднялся в помещение Укомпарта, автоматически отвечал на приветствия, вошёл в свой кабинет, - там сидел Горохов, /439/ затворил за собою дверь, должно быть, желая посоветоваться с Мишей о произошедшем, и тут вдруг закрыл лицо руками, беззвучно зарыдал и упал на стоявшую у окна кушетку. Я чувствовал, как Миша сел рядом со мною, как мать, ласково и нежно уговаривал меня, гладил по голове и плечам. Он, должно быть, знал обо всём, - в таком городке происшествий подобного рода не скроешь. Мало-помалу я утих, поднялся,
стал вытирать лицо от слёз.

- Знаешь, Миша, я ничего не хочу слышать об этом. Сможешь ли ты приютить меня на пару - тройку дней?
- Я и Анна говорили уже об этом. Будем только рады тебе. Ни о чём не беспокойся. Приди окончательно в себя, мы уйдём к нам.

Он позвонил Черняку о том, что мы заняты до вечера, и сказал, что заседание военного совета (я там был председателем) переносится на вечер.

Так кончился один из периодов моей, как говорят, личной жизни. Я никогда ни в чем Стасю не обвинял и дружески относился к ней. Её новая жизнь также не вышла. Бывало, ради дочери мы сходились, но какая-то основная жила совместной жизни лопнула, - из этого в конце концов ничего не выходило.

Позднее, объясняя свое расхождение со мной, Стася говорила:

- Нас развела революция.

Я согласен с ней.

ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ ОТРЯД ВЧК

Третьего мая, с заседания только что организованного нами Увоенсовета меня вызвали в аппаратную, - требовал Губком партии. Оказался старый друг - Кульманов [23]. Он сообщил, что завтра-послезавтра к нам прибывают эшелоны экспедиционного отряда ВЧК для борьбы с бандитскими частями, и что он назначен председателем чрезвычайной тройки при этом отряде; он просил меня быть членом тройки, так как я хорошо знаю все обстоятельства. Я сразу дал согласие, - на это были две причины - как чисто личная, так и оперативно-стратегическая: экспедиционный отряд насчитывал около четырехсот бойцов и действием двух соединенных отрядов можно было не только сокрушить бандитскую перемычку Красная Звезда - Боцманово - Красное Колено - Бобылевка, но и ударить по бандитским частям, дислоцированным в пограничных с нами районах Тамбовщины. Удовлетворенный моим ответом, Кульманов просил обдумать детали кратковременной кампании (отряд у нас должен был находиться не более двух недель) и сообщил, что сам приезжает четвертого.

С радостной вестью о прибытии отряда ВЧК я возвратился на Военный Совет, который после краткой информации полностью согласился /440/ с моими предложениями (упомяну, что Увоенсовет был утвержден Губкомпартом значительно позже). Тут же я послал Лагуткину шифровку о подготовке необходимого для действий двух отрядов продовольствия и фуража и о том, что через день добротряд получит новые оперативные указания. Утром четвертого мая приехал Кульманов. Он остался таким же, как я его видел осенью и зимой 1918 года в Саратове, - моего роста, худой, с темным бритым лицом, немного утиным носом и живыми острыми, черными глазами, зорко прощупывающими каждого; казалось на нем остался тот же костюм квалифицированного слесаря - черные брюки, заправленные в сапоги, потертый пиджачишко, кепка. Я познакомил Кульманова с остальными членами У ревкома, а вечером мы с Кульмановым, У военкомом и начштаба ЧОН долго сидели, обсуждая варианты разгрома «бандитского пояса». Ночью подошли эшелоны экспедиционного отряда ВЧК. Кульманов сообщил, что в этих отрядах более 50% бойцов - коммунисты и комсомольцы, познакомил меня с
командирами.

В то время я имел привычку, знакомясь, тщательно, но как можно незаметнее, осматривать лицо, фигуру, особенности поведения товарища при встрече, затвердить, как бы скоротечна ни была встреча, его имя, фамилию и, если удается, адрес. Такая память необходима руководящему партийному работнику, и я так знал, не преувеличивая, сотни людей, с которыми имел дело, что неизменно помогало мне и в партийной, и в военной работе; меня изумило, когда в пятидесятых годах секретарь партии признался мне, что он путает меня с кем-то еще из нашего института, а этот секретарь был моложе меня. Теперь я стал
забывать многое, и почему-то исчезает из памяти скорее и больше сравнительно недавнего, чем давно прошедшего.

Итак, план операции в общем был подготовлен, но не только этот план... В эту ночь мы с Кульмановым, отпустив военкома и начальника штаба, долго сидели за крепким чаем, привезенным Кульмановым, вспоминая не столь уж старые годы и обсуждая тактику по отношению к крестьянству. При этом обсуждении Кульманов сказал, что кое-кто из президиума Губкома считает, что мы действуем слишком жестоко и слишком много расстреливаем; в связи с этим он спросил меня, как я отношусь к красному террору, как я понимаю его.

Твердо помню смысл моего ответа Кульманову.

Рассказав ему, с какой жестокостью расправляются бандиты с коммунистами и беспартийным активом, я сравнивал цифры наших потерь от белого террора (не в боях, т[о] е[сть] казненных и замученных) с количеством расстрелянных нами за предательство, за участие в бандитизме и пособничество ему, - это количество было примерно вдвое меньше наших потерь. Я не скрывал от Кульманова ничего, в том числе и наших ошибок. Каждый бандит должен знать о том, что в случае его /441/ упорства самого его ждет неотвратимая, неминуемая смерть, его семью - конфискация всего имущества и, возможно, переселение. Красный террор очищает и укрепляет наше общество, если его проводить обдуманно и решительно. Закончил я свой рассказ тем, что хотя в городе заложников мы брали дважды, никто из них не расстрелян. В деревне мы ведем учет кулаков, торговцев и всех потенциально враждебных Советской власти элементов, но из них никто не расстрелян, если после тщательного следствия за ним не оказывается вины.

- Приходилось ли вашему отряду сжигать деревни?
- Деревни - нет. Сожжен один хутор - два дома, хозпостройки - лишь потому, что местная банда, засевшая в этих домах и постройках, оказывала сильное сопротивление. У нас были раненые. Да и поджег-то случайный, от действия пулеметного огня. А может быть, и сами бандиты хотели пожаром прикрыть свой отход, но это им не удалось.
- Если какую-либо деревню будет оборонять, не сдаваясь, банда, не скрою, что из военной целесообразности мы могли бы обстрелять деревню зажигательными пулями, они у нас есть, но их ещё ни разу не пускали в дело.

Утром следующего дня я получил, как член Чрезвычайной тройки отряда ВЧК (третьим был командир отряда) мандат, сохранившийся у меня в личном архиве. Тогда же экспедиционный отряд ВЧК вместе с новым пополнением Добротряда вышел на Аркадак. Экспедиционный отряд производил прекрасное впечатление выучкой, снаряжением, оружием, конями. По сравнению с ними даже обстрелянный Добротряд выглядел довольно необтесанным, не говоря уже о пополнении, неуклюже трепыхавшемся на разнородных седлах и разномастных конях, без солдатских фуражек (не знаю - почему их не оказалось в Балашове) позади основного отряда. Но я полагал, что наши добровольцы в бою не уступят чекистам, что и оправдалось. Мы с Кульмановым ехали в экипаже, в другом экипаже ехал врач отряда ВЧК и Мотя Гельфанд [24]. Последний был очень оживлен и все порывался заполучить верховую лошадь и хотя бы шашку, но когда мы уже склонились было к тому, что и журналиста надо вооружить, с ним после Аркадака начался приступ астмы, и его пришлось отправить в Балашов.

Нет смысла излагать подробности ликвидации «бандитского пояса». Объединенные действия отрядов привели к сокрушительному поражению еще довольно крупных бандитских частей (по 250-300 сабель в каждой) этого пояса. В конце операции, где-то около Ключей, загорелась (отнюдь не по нашему умыслу) какая-то деревенька. Спасти мы ее не смогли. В Красной Звезде в бою мы взяли с оружием в руках около двадцати пяти - тридцати бандитов. Кульманов спросил меня, как с ними быть. Я ответил, что тюрем у нас нет, посылать конвой в Балашов - нелепо, что их надо отпустить или расстрелять. /442/

Кульманов спросил, как бы поступила в этом случае Ревтройка Добротряда. Я вспомнил о Гаврилове и многих других коммунистах Краснозвездинской волости, погибших от рук бандитов, вспомнил суматошливого Ермакова, который исчез, не оставив о себе вестей, и сказал:

- В Добротряде мы бы, скорее всего, нездешних расстреляли, со здешними разобрались бы.

Да, молодость жестока потому, что она не знает, как следует, не понимает жизни, страданий и необходимой целеустремленности.

Старость жестока потому, что она равнодушна к жизни, или пресыщена ею, или потому что уверена в том, что люди, человек - навоз истории. Горячо надеюсь, что меня минуют эти болезни старости. Молодость давно миновала, но я не могу забыть уроков войны с белогвардейцами и фашистами, уроков Венгрии, Индонезии, Чили.

Революция идет и сейчас, только другими методами и не так, как в то время, когда я был молодой. Стремление к лучшему никогда не оставит человека.

«Бандитский пояс» был основательно прорван, тем не менее шайки бандитов оставались в лесах Прихоперской поймы и курсировали кое-где по деревням, но опасности для Турков и Аркадака уже не представляли. Неплохо показали себя в бою вновь набранные добровольцы, хотя дрались они еще неумело.

К вечеру седьмого мая оба отряда прибыли в Зубрилово. Тут предполагался двухдневный отдых.

Кульманов с интересом ознакомился с коммуной и коммунарами, в роли гида выступал Иван Васильевич Левин, который, к тому же, много и очень интересно рассказывал о коммунарах - рабочих путиловского завода.

Кратко ознакомился Кульманов и с делами Ревтройки Добротряда. Лагуткина почему-то не было, и Феодорович и Булкин испросили разрешения сделать сообщение по делам, связанным со шпионажем и пособничеством антоновцам. Это было важно, т[ак] к[ак] в отряде ВЧК контрразведка не была налажена. Присутствовали Платонов и Щербаков. Докладывал Булкин.

Вначале он, ссылаясь на материалы следствия, утверждал, что один из крупных шпионов находится где-то в окрестностях Зыбина, и скорее всего этот шпион, дававший довольно подробную информацию антоновцам о Добротряде, служит у Кеслера (тогдашний уполномоченный по дровозаготовкам, перенесший контору из Аркадака в Зыбино, ближе к дубравам у желдороги). Следствие выяснило, что подозреваемым лицом, скорее всего, может быть какая-то молодая женщина. Возможны и связи с Кеслером. Булкин предлагал арестовать Кеслера, его племянницу и одного из служащих конторы. Щербаков высказался за предложение Булкина, Платонов и Феодорович молчали, возможно, что их стесняло /443/ присутствие Кульманова. Я только спросил, есть ли данные, указывающие на то, что Кеслер, как уполномоченный по дровозаготовкам, своими действиями возбуждал крестьян против Советской власти. Выяснилось, что таких действий за Кеслером не отмечено. Я пожал плечами, — дело мне представлялось весьма неясным.

- Если сейчас не арестовать, могут ускакать к бандитам, - предположил Булкин, - там есть отличный рысак и два крупных хороших коня.
Кульманов молчал, наблюдая за обсуждением.
- Хорошо, - сказал я, - если следственная часть настаивает, арестуйте только одного человека, на которого падает наибольшее подозрение.
- Наибольшее подозрение у нас на племянницу Кеслера.
- Согласен, арестуйте ее, но исключите любые эксцессы и, что бы она там ни сделали, ждите нашего приезда, - послезавтра отправляемся в большой пробег. Кстати, если у Кеслера хорошие кони, возьмите их, тут дело не в том, что кто-то виновен или не виновен, - нам нужны хорошие кони.
- Второе дело, пожалуй, посерьезнее, - продолжал Булкин, избегая личного обращения ко мне в присутствии Кульманова, - вот первое,
вот второе, вот еще десятка полтора показаний бандитов - тут половина тех, кто добровольно к нам пришел, - все они указывают, как на непосредственную причину их вступления в банду незаконные действия продкомиссара Иоффе, - прошу ознакомиться, тут десятка два сел «привел» в банду Иоффе. А вот и показания наших людей, в том числе коммунаров. Мое мнение - немедленно арестовать Иоффе и ближайших подчиненных и расстрелять, - тут дело ясное вполне.

Мы молча передавали друг другу протоколы допросов, - их была толстая пачка. Накладывание вторичной продразверстки, незаконное изъятие имущества, побои, злоупотребления, взятки агентов...

- Черт знает, что... - пробормотал через полчаса Кульманов.
- Расстрелять не только продкомиссара, но и агентов, допустивших эти проступки, вернее, преступления, - подал голос Платонов.
- Дайте мне взвод, привезу всех виновных с их барахлом, - оживился Булкин. - Предательство за предательством - все это надо выкорчевать.
Последние слова Булкина вызвали мою реакцию.
- Если ты, Архип Андреевич, считаешь, что жизнь - это просто бесконечная цепь предательств, то ты жестоко ошибаешься. Предатели, конечно, есть, но их немного, а большинство антоновцев - ведь просто недовольные и обманутые. Тут одними мерами наказания и возмездия нельзя обходиться.

- Ты, Гора, как партийный руководитель, конечно прав. Однако, если пристукнем явных негодяев, - это тоже агитация в нашу пользу, - заявил начавший сердиться Булкин.

- С Кеслером можно управиться и за три часа, а вот арест продкомиссара займет больше суток, - сказал Платонов, - два полных перехода. /444/ Если Чрезвычайная тройка, которой мы теперь подчиняемся, разрешит, - я оставлю взвод. Догонять им нас бесполезно; нельзя же взводу давать маршрут рейда.
Мы с Кульмановым переглянулись - ведь мы уже обсуждали это, решили взять всех, кто сможет по состоянию здоровья садиться на лошадь или на подводы. Кто знает, что нас ждет в Тамбовщине? Ведь мы хотим вести наступательные, а не оборонительные бои.

- Нет, - сказал Кульманов, - не только взвода, а и отделения не дадим. Не уйдет от вас продкомиссар, успеете еще его расстрелять, - добавил он, видя, что Булкин с досадой захлопнул папку с документами.

На следующий день вернулись посланные к Кеслеру люди и, помимо арестованной женщины, привели трех или четырех коней. Мне особенно понравился высокий и нервный жеребец в яблоках - орловский рысак. Судя по всему, он был здоров, в полной силе, и я его оставил за собой, передав «Чорта» Булкину. Лагуткин и следственная часть получили конкретные задания.

Рано утром соединенные силы отрядов выступили в поход.

Мы взяли с собой минимум: две-три подводы боеприпасов, продовольствие и фураж на 10 дней, две линейки Красного креста - две сестры нашего отряда, врач и сестра отряда ВЧК. Объединенный отряд должен был действовать по двум дугам - Крутец - Новоселки и затем примерно вдоль реки Карай, через Красавка-Чернавка на Красное Колено - Романовка. Этим наносился удар по тылам антоновских частей, и одновременно обеззараживались западные границы уезда. По ходу действий мы делали петли, заходили в Макарово и в Репьевку.

В Макарове Ревком работал нормально. Во всех селах, кроме Северок и Новоселок, работали сельисполкомы из демобилизованных красноармейцев. Мы с Кульмановым поручили Ревкому созвать волостное совещание демобилизованных под руководством Лагуткина. Надо сказать, что в то время демобилизованные из Красной Армии были нашей верной опорой не только на селе, но и в самом Балашове. Они изумлялись страху населения перед бандами, вносили элементы дисциплины, четкости и ясности в работу вновь организуемых органов Советской власти, нацело опровергая теорию деклассированности. Небольшой отрядик Ревкома (человек 15-20) уже отбил попытку какой-то шайки бандитов (правда, также маленькой) приблизиться к Макарову, гнал их до Перевесинок и даже убил одного из бандитов. На мой вопрос, что больше всего сейчас беспокоит Ревком, все заявили в один голос: продовольствие, питание населения. Дождей еще не было, весенний посев еще не взошел, озимые находились в жалком состоянии. Ревком просил
открыть бесплатную общественную столовую, так как, по словам ревкомовцев, кое-кто уже голодал. Посоветовавшись с Кульмановым, я дал это разрешение. С горечью узнал, что один из бывших членов /445/ волисполкома, Кузьмин, сумевший схорониться от бандитов, расторговал, распродал, раздал все имущество волисполкома. Я дал согласие на возврат имущества административным путем, но Кузьмина предложил не арестовывать без Ревтройки, а только допросить.

Быстро догнав ушедший было вперед отряд (рысак Кеслера оказался великолепен, но пугался взмахов плетки), я просил Кульманова пройти через Новоселки и там на минут 15 остановить отряд. Были высланы вперед разведчики, которым было поручено собрать сход. Я рассказывал Кульманову об этом небольшом селе, в котором почти в каждой семье были ушедшие в бандиты люди, и в котором до сих пор не было Советской Власти.

К моей радости, на сход собрались человек пятьдесят мужчин и женщин. Мы с Лагуткиным направились к центру схода. Разговоры мигом смолкли.

- Ещё немного, и настанет совсем мирное время, - начал я, - переживём этот тяжёлый неурожайный год, и новая экономическая политика даёт возможность поднять крестьянское хозяйство. Мы здесь проездом и хотели к вам обратиться с вопросом. Недавно мы отпустили взятых в плен ваших односельчан. Есть ли они на вашем сходе?
Один из стоявших поодаль молодых крестьян подал руку.
- Есть.
- А другие где? Опять в банде?

Народ зашевелился, на лицах кое у кого появился испуг. Молодой крестьянин, расталкивая собравшихся, вышел к нам.

- Ещё двое есть, на огородах работают. Один, действительно, ушёл в партизаны, но мы ведь за него не ответчики. Скажите, так ли?
- Так, - помедлив, ответил я.
- Зато тут из других частей наши пришли, двое только вчера, они здесь. Скажите прямо, возьмёте их, или оставите, как нас?
- Оставим, - сказал Кульманов. Я решил задать ещё один вопрос.
- Те, что пришли недавно, скажите так же прямо, почему пришли домой?
- Ошибка вышла, - пробормотал старый крестьянин, стоявший рядом.
- Как им в партизанах оставаться, когда их в Сестренках (Красная Звезда - Г. В.) и в Хоприке побили? - раздался женский голос.
- До сих пор всё плачем и плачем об убитых... Не знаем, где и лежат они без погребения...
Раздался негромкий плач, всхлипывания.
- У нас ко всем родителям просьба, - не пускайте никого в банды - погибнут. А ко всем, в том числе в первую очередь к пришедшим из банды, такая же просьба.
- Завтра же сдать все оружие, что может находиться в селе, в Макаровский Ревком, - не дожидайтесь обыска, - за найденное оружие могут конфисковать имущество. А затем прощайте, мы идём дальше. /446/

Кульманову собрание понравилось, он решил попробовать провести собрания и в тех сёлах Тамбовщины, которые мы будем проходить.

Но это оказалось делом нелегким. Пока мы шли через хутора, которых в этой местности оказалось немало, высланная вперёд разведка и авангардный взвод видели лишь отдельные небольшие группки пеших и конных, удалявшихся и исчезавших по мере приближения наших разъездов.

Но первое же село встретило нас винтовочным огнём. Командир отряда ВЧК остановил эскадроны, наша пехота полностью окружила село. Тем не менее, стрельба продолжалась. Тогда заговорили и наши винтовки, и пулемёты, пехота перебежками стала приближаться к селу и вошла в него. Затем в село вошли эскадроны, село было пустынно, на улицах - никого. В сопровождении пехотинцев мы вошли в одну избу; в ней так же пусто. Заглянули в подпол, там за кадушками испуганная старуха; пехота залезла на чердак, свела оттуда старика, который молчал, опустив голову, и ни на один вопрос не отвечал. Командир приказал обыскать всё село, все строения, огороды. Стали появляться мужчины, женщины с детьми. У реки, в огородах, нашли трёх раненых, Кульманов решил отпустить их. Из оружия нашли только одну винтовку, да и то без затвора; на более тщательные поиски времени не было. Было уже за полдень, кавалеристы по крутому и голому пригорку по подразделениям сводили расседланных лошадей к пруду для купания и выпойки. Поодаль от села, между петлями речушки и на бугре за селом маячили наши разъезды, среди широкой и кособокой деревенской улицы дымили полевые кухни. Неподалёку собралось человек пятнадцать - большинство женщины - больше на собрание никто не шёл, даже по переданному через вестовых приказу.

Что ж, пятнадцать, так пятнадцать. И они, если им правильно всё рассказать, чтобы они всё поняли, - всё-таки расскажут о понятом и другим. Мы, прежде всего, спросили, когда перед вами были собрания, которые проводили представители советской власти. Оказалось - давно, что-то около года; сельсовета также нет около года.

Тогда выступил я и говорил о том, о чём сказал Ленин по вопросу об отношениях между рабочим классом и крестьянством. Было заметно, как повысилось внимание, когда я сказал, что видел и слышал Ленина и говорю о сказанном им. Потом выступил Лукьянов и сказал, что Советская власть простит ошибающихся, если они отдадут оружие и перестанут бороться с Советской властью. В это время связной из разъезда приехал с вестью о том, что замечена небольшая, в полсотни сабель, банда, идущая к селу. Сразу все изменилось, стали строиться и выезжать эскадроны, стала занимать указанные командиром позиции пехота. Вскоре мы услышали выстрелы, пулеметные очереди, а через час подъехали и командир отряда с Платоновым, стали подходить эскадроны. /447/

- С бандой покончено, - сообщил командир отряда, - у нас потерь нет. Человек пятнадцать бандитов успели ускакать ещё до того, как мы окружили банду.
- А сколько сдалось? - спросил Кульманов.
- Пленных нет, - просто сказал командир. Платонов улыбнулся.

Кульманов некоторое время молчал, потом предложил двигаться дальше, если у командира нет возражений. Пока в отряде доедали завтрак, мы с Кульмановым пытались узнать у хозяев (старухи и старика), почему они молчат. Старик молчал даже тогда, когда Кульманов как бы ненароком оставил на столе коробку спичек, на этикетке которой был какой-то наш лозунг. Старик спички взял, осмотрел коробок, вывалил из него спички на тряпочку, а коробок бросил далеко в печь, потом повернулся к нам, посмотрел на окна и дверь и вдруг, пригнув голову, ударил себя ребром ладони по шее. Жест страха, вполне понятный и для меня, и для Кульманова; мы вышли из избы.

- Ведь он не говорил потому, что его могли услышать, - сказал я Кульманову вполголоса.
На улице строились эскадроны, бежала к подводам пехота. Оглядевшись, Кульманов махнул рукой командиру. Тот подъехал.
- Придется задержаться на полчаса, а то и более, - сказал Кульманов, - прикажите пехоте штыками, а кавалеристам - шашками прощупать всю солому, все крыши, крытые соломой - и на избах, и в надворных постройках... Только начинайте не отсюда, а с какого-нибудь конца села. Жителей прикажите не трогать.

Командир приказал начать второе, более тщательное, прочёсывание села с обоих его концов.

Вскоре то с одного, то с другого конца стали доноситься отдельные хлопки выстрелов. На пригорке вспыхнуло яркое, почти бездымное, пламя, - горела рига, вскоре занялась другая. К счастью, эта кучка строений стояла отдельно, ветра не было. Кульманов подтолкнул меня локтем, показав глазами в сторону той
избы, где мы остановились. Невдалеке от неё стояло пятеро мужчин, подняв руки; у их ног валялись несколько винтовок или ружей; к ним уже шли пехотинцы нашего отряда.

Захватив с собою немногим более десятка сдавшихся бандитов, отряд двинулся далее. Кульманов перед тем, как сесть в экипаж, сказал мне:

- Ведь что мы делаем, - подумать только, что скажут о нас через несколько лет! И нам никто не поверит в том, что мы хотели только мира и счастья всем этим людям!
- Мерять наши дела надо только мерою сегодняшнего дня, - сказал я, - дело Революции дороже всего.

Вечером, в другом селе, допросили пленных. Трёх или четырёх, из окрестных деревень, отпустили, остальных расстреляли. /448/

Полагаю, что описанного хватит, чтобы охарактеризовать совместный рейд экспедиционного отряда ВЧК и Добротряда. Крупных бандитских частей, которых мы искали в пограничной зоне, мы не встречали. Думаю, что в это время эти части бешено мотались по Тамбовщине, пытаясь защитить, заслонить основные базы антоновцев; эти части изредка набегали и в наш уезд, но это были последние конвульсии антоновщины. Ленинские слово и дело неумолимо вели к полному распаду и краху антоновщины. Объединенные отряды уничтожили в этом рейде только 3-4 мелкие шайки, затем где-то на широте Романовки Добротряд пошёл на Балашов, а экспедиционный отряд ВЧК - на юг. Мы расстались очень хорошо. Кульманов, знавший о моих личных делах, долго говорил со мною об этом, напирая на то, что я ещё молод, что у меня всё - впереди, и что на Стасе свет клином не сошёлся; он предложил переговорить обо мне в Губкоме - «будем вместе работать, как прежде, в Саратове».

Я поблагодарил его, но сказал, что пока я не выполню своего долга - восстановление Советских и партийных организаций во всех волостях уезда, я не могу выехать из Балашова.

Но всё-таки об одной стычке с мелкой бандой я должен рассказать, так как она закончилась лично для меня неудачей.

В Балашове учительствовал Гурий Павлович Амитиров. Он был известен среди педагогов, пользовался среди них популярностью и в своё время я счёл целесообразным более близко с ним познакомиться, бывал у него, приглашал его к себе и убедился, что он не только советский человек, но что его понимание событий и политической жизни вполне совпадает с нашим. Поэтому я доверял ему и просил Кузьмина приблизить Амитирова к партийной работе. Отец Амитирова был священником в Шетневке. Как-то, ещё до организации Добротряда, в период разгула антоновщины, он зашёл ко мне и зачитал выдержки из письма отца. Из этих выдержек явствовало, что в округе Большой и Малой Шетнёвки, Мордовского и Большого Карая орудовал некий Фёдор
Лаврыч, антоновец, отличавшийся крайней жестокостью и зверствами. Священник писал, что среди его прихожан теряется вера в милосердие и гуманность, что этот Фёдор Лаврыч сам режет уши и носы, выкалывает глаза своим жертвам. Когда я попросил у политбюро справку о Фёдоре Лаврыче, он оказался Ивановым, жителем Малой Шетнёвки, организатором «четвертого пограничного партизанского полка» антоновцев. Этот полк был сильно потрёпан при столкновении с отрядом Вишнякова, потом был разгромлен бригадами Котовского и Дмитриенко. Тем не менее, когда Г.П. Амитиров, перед выездом из Балашова экспедициионного отряда ВЧК, виделся со мною и передал последние новости из Шетнёвки, заключавшиеся в письме его отца, Фёдор Лаврыч вновь произвёл набор в свой полк, преимущественно насильственный, под угрозой смерти, опять действует с шайкой в своём районе, «отвращая /449/ христиан от мирного труда и приучая их к неимоверной жестокости», причём, как писалось в письме, «отнял у меня священническую шляпу и носит теперь её, украсив венком из бумажных матерчатых цветов, что были пожертвованы прихожанами для святых икон». Поэтому, когда мы шли вдоль границ с севера на юг, я попросил Кульманова «вильнуть» в сторону Шетнёвки. В неё мы пришли глубокой ночью. Расспросив жителей, мы явились к священнику, довольно напуганному нашим появлением.

Я успокоил его, сказав, кто я и что я знаю из писем его к сыну, что ему бояться нечего. Меня интересовало лишь, где тут в округе этот Фёдор Лаврыч. Священник точно и обстоятельно рассказал, что за несколько часов до нас Фёдор Лаврыч с сотней кавалеристов был в этом селе, но на ночёвку ушли в другое, верст за пять, село.

Отряд тут же был поднят, я присоединился на кеслеровском рысаке к взводу разведки. У этого взвода были добрые кони и поэтому 10-11 бойцов не отставали от меня; в неясном ещё рассвете показалось небольшое соседнее село. На улице, у колодца, стояли с вёдрами две женщины. Остановив коня около них, я спросил их:
- Где Фёдор Лаврыч?
- А вот только-только они вышли в путь-дороженьку, туда - одна из женщин махнула рукой к околице.

Мы бросились по указанной дороге, оставив, очевидно, в недоумении женщин - кто же мы? По всему воинскому обличию - не бандиты, а спрашиваем Федора Лаврыча?

Один зарозовевший от зари увал, другой - и, вылетев на его гребень, мы увидели внизу, под нами, шедший шагом эскадрон - или сотню - позабыл уже, как они себя называли. Ехавший впереди бандитской шайки всадник обернулся к нам; в лучах восходившего солнца на его чёрной шляпе было ясно виден венок из красных, жёлтых и голубых цветов и громко спросил нас:
- А вы кто такие?
В ответ я выстрелил в него из нагана и бросил коня вперед.
Раздались крики разведчиков:
- Бей бандитов!

Ясно очерченные ряды бандитского отряда стали расплываться. Я разрядил свой револьвер в эти ряды - промахнуться в такую цель на расстоянии 50-60 метров было невозможно, и выхватил шашку.

Основное ядро бандитской шайки скакало по дороге, часть удирала по луговой низине, и там и тут их рубили разведчики. Но все эти несчастные парни не были моей целью, - вправо, к сырту, уходила крупной рысью цепочка из четырёх всадников, впереди их - всадник в чёрной шляпе с венком цветов.

Мой конь был куда лучше коней бандитов. Вот уже перед его мордой хвост чужого коня. Лёгкий поворот влево, привстаю на стременах, /450/ удар... То же произошло со следующим бандитом, чернобородое лицо которого и грудь, опоясанная пулемётными лентами, мелькнули в своём падении. Третий бандит оглянулся и попытался поставить свою лошадь поперёк моего пути, но этим только подставил свою шею под удар шашки. Должно быть, эти трое были друзьями или телохранителями Лаврыча. Вот уже и Лаврыч в десяти - двенадцати метрах, он чует неладное, быстро оглядывается и начинает снимать заброшенную за плечи винтовку. В то мгновение, когда я с ним поравнялся, снимаемая винтовка чуть не ударила по голове моего коня, он резко скакнул влево, вбок, шашка со свистом разрезала воздух, - и я уже поэтому понял, что случилось что-то непоправимое. Через секунду мне в спину прогремел
винтовочный выстрел, мой конь, словно обо что-то споткнулся, стал садиться на задние ноги, а потом внезапно повалился на бок. Я едва успел соскочить с него, шашка висела у меня на темляке. В семидесяти - ста метрах впереди рысил «Лаврыч», оглядываясь на меня и держа винтовку в руках. Лихорадочно бросив шашку в ножны, я быстро сунул в наган три патрона из запасных, согнув левую руку, прицелился с её локтя, выстрелил - мимо, ещё раз выстрелил - опять мимо, измерил глазомерно расстояние - уже больше двухсот пятидесяти метров, Лаврыч уже и не оборачивался, а гнал свою лошадь на сырт. Ещё выстрел, - и Лаврыч спокойно скрылся за курганчиком.

Я оторопело оглянулся вокруг. Влево, на расстоянии полутора верст, наши разведчики гонялись за бандитами, трое или четверо из них, спешившись, куда-то били из карабинов. Главных сил ещё не было видно. И тут я понял, - я проиграл схватку, упустил того, за кем с таким упорством гнался. Нервное напряжение внезапно разрядилось, - я снял с убитого коня седло и уздечку, сел на седло и зажал голову между кулаками, несколько яростных слёз неудачи капнули на землю. Потом я встал и увидел, что передние всадники добротряда выехали на гребень увала. Через несколько минут двое или трое подскакали ко мне, я сел на одну из лошадей и шагом двинулся к Кульманову, который должен был находиться где-то в середине отряда...

Позднее, в один из следующих рейдов Добротряда, «Лаврыч», один и без шляпы, был пойман. Около его родного села его маленькая бандитская шайка (осталось человек десять) была почти полностью перебита, её остатки скрылись в селе. Окружив село кольцом пехоты, добротрядцы стали самым тщательным образом обыскивать его. Были пойманы два-три бандита, но главаря среди них не было. В это время в избу, где помещалась Ревтройка, вошла молодая женщина и, назвав себя женой Иванова, сказала, что он скрывается в пруду, находившемся в тридцати - сорока шагах от избы, и дышит через тростинку, второй конец которой - над поверхностью воды. Посланное отделение быстро извлекло неудачливого воителя из пруда. После установления личности /451/ Иванов по приговору Ревтройки был тут же расстрелян. Жена предала «Лаврыча» из-за ревности, он завёл себе целый гарем.

Главным результатом совместных действий экспедиционного отряда ВЧК и Добротряда был разгром «бандитского пояса», отделявшего северную часть уезда от южной. Конечно, немалое значение имел рейд по границе с Тамбовщиной.

СНОВА ДОБРОТРЯД

В Балашове - по информации Рейнера, Шеметова, Черняка - пониженные темпы работы, что они связывали с тем, что в Добротряд ушло много коммунистов из города. Я был совершенно с этим не согласен и потребовал поименно ещё двадцать коммунистов из городской организации для восстановления советской власти и парторганизаций только в тех волостях, которые когда-то входили в «бандитский пояс» в северном районе. С трудом я добился этого решения. Ещё труднее было «пробить», как теперь говорят, решение о том, чтобы отпустить меня опять в Добротряд, но тут я просил Губкомпарт подтвердить целесообразность этого дела. Губкомпарт, которого я просил проконсультироваться по этому вопросу о Кульмановым, подтвердил такую целесообразность,
указав, что лучшим выходом было бы назначение меня председателем Ревтройки отряда. Тройка была укомплектована в составе меня, Феодоровича и Аверьянова, которому я хотел поручить работу по восстановлению органов Советской власти. Двадцатого мая мне был выдан соответствующий мандат от Уревкома и Укомпарта с ясным указанием на то, что Ревтройка оперативно руководит отрядом, - я не хотел каких-либо отношений с Платоновым, который при Лагуткине нет-нет да и показывал, что Ревтройка не должна стеснять его оперативную деятельность. Стоит привести основные пункты этого мандата, сохранившегося в моём архиве.

«Уездный Революционный Комитет ставит перед Ревтройкой задачи скорейшей ликвидации бандитизма и восстановления Советской власти в уезде, для этого Ревтройке предоставляются права: 1. Давать оперативные задания Отряду Уревкома (так назывался тогда Добротряд - Г. В).
2. Ревтройке подчиняются все советские учреждениями партийные организации на территории уезда в районе действий ТРОЙКИ.
3. Ревтройка имеет право ареста, временной изоляции и расстрела лиц, обвиняемых в соучастии с бандитскими шайками».

Товарищ Лагуткин был отозван в распоряжение Укомпарта, и ему дали ту работу, которую он почитал наиболее целесообразной в целях наилучшего применения его способностей - в земельных органах.

Скажу между прочим, что хотя сам я не отказывался от крупных партийных поручений, связанных с переменой работы и даже специаль/452/ности, всё же я считал и считаю обязательным всегда прислушиваться в таких вопросах к мнению коммунистов и взвешивать это мнение на весах партийной справедливости и необходимости. Тут нет противоречия, например, с упомянутой мобилизацией двадцати коммунистов (после переговоров с каждым это число уменьшилось на 5-7 человек).

Время действительно было трудное, очень трудное. Виды на урожай были плохие. Огороды засохли. Трудности увеличивались ещё тем, что прежде спаянный, крепкий коллектив руководства уездом стал распадаться. От нас уехал Жагар, умер Тараканов, уходил по старости Малинин, по решению Губкомпарта уезжал для командования ЧОН губернии Рейнер (которому я же дал соответствующую рекомендацию), ЦК партии вызвал Белова, который в скором времени был назначен в Петроград директором вагонного завода им. Егорова. Уехал Царев-Лунин. Уезжал в Саратов Кузьмин. На место Белова решили поставить Сиденкова из Турков. Я дал Сиденкову при обсуждении этого вопроса такую характеристику: отличный товарищ, энергичный, но отвлекающийся (иногда излишне) работник, требующий внимания. Шеметову, который приходил ко мне и Горохову советоваться, как укрепить городскую организацию, мы посоветовали подтянуть дисциплину и приглядеться получше к молодёжи, к комсомолу, чтобы оттуда получить подкрепление.
В двадцатых числах мая по решению президиума Уездкома была созвана уездная партийная конференция, главной целью было при этом усиление партработы и пополнение состава президиума Уездкома, но я этой конференции совершено не помню, хотя она, очевидно, заочно вновь избрала меня. Думаю, что числа 21-22 мая я уже выехал с Добротрядом и мобилизованными товарищами. До отъезда мы дали задание на составление и отпечатание новых антибандитских листовок, которые позже распространяли среди крестьянства.

Рейд Добротряда проходил по Романовской - Красноколенской - Пугачевской волостям через Макарово на Зубриловскую базу. Как оказалось, никаких крупных местных банд здесь уже не было, остались мелкие шайки и по существу, как говаривал Платонов, мы занимались часто «ловлей блох», и хотя рейды отряда не прекратились, они стали реже, а обычно на «ловлю блох» посылались подразделения отряда. Только в конце июня - начале июля, а затем в августе отряд вел боевые действия против относительно крупных банд, в 250-300 сабель, но и это были шайки из Тамбовщины, хотя участие в них завербованных в нашем уезде не исключалось.

Итак, местные мелкие шайки оставались. Не исключалась вероятность набегов крупных банд из Тамбовщины, в которой всё более усиливалось давление на бандитов наших отборных частей. Но и наши возможности возросли. Обсуждая этот вопрос, Ревтройка решила не допускать гибели товарищей, работающих в волостях: это означало /453/ посылку в каждую волость не одного товарища, а нескольких; придача каждой волости подразделений из Добротряда; налаживание разведывательной службы на границах с Тамбовщиной и улучшение связи между волостями; вылавливание антоновских шпионов, в чём у нас были заметные успехи.

В течение мая и первых дней июня в каждой волости был уже создан прототип советской власти - волревкомы из трёх-пяти товарищей, уполномоченные от Ревтройки для ведения партийной работы - будущие секретари волкомпартов, отрядики, каждый из 10-15 человек пехоты и 5-10 хорошо вооружённых всадников и, конечно, совершенно секретно, - наши агенты.

Если ещё в начале 1920 года Северный райком партии кустарно и неумело налаживал сеть агентов, большинство которых погибло, если до приезда Феодоровича или продолжалась эта кустарная работа, или совершенно неэффективно работала сеть агентов Политбюро, то с его приездом мало-помалу всё хорошо наладилось; если этот член Ревтройки говорил: «Я денька на два-три исчезну», - мы принимали это как должное без излишних вопросов; если он внезапно (иногда среди ночи) просил дать ему взвод, - мы давали беспрекословно. Благодаря такой работе к половине июня были выужены все (или почти все) скрытые от нас предатели и шпионы Антонова.

Только один, засланный в Макарово (хотя мы знали и его кличку, и описание) так и остался нераскрытым. Насколько помню, мы ни одного из таким образом выловленных ни в Балашов, ни в Саратов не посылали, - в конце концов, они были мелочью, далее связей со штабом Антонова или с его уполномоченными не прослеживались [так в тексте - публ.] и поэтому после тщательных допросов приговаривались Ревтройкой к расстрелу.

Аверьянов правильно поднял вопрос о том, что Ревтройка не может сама, без промежуточного звена, руководить через волревкомы 9-10 волостями. Поэтому мы в качестве временной меры создали (в июне) три Райревкома, по три человека в каждом: председатель и члены для руководства сельским хозяйством и для руководства культурным и школьным строительством. Мы согласовали с Черняком вопрос о том, чтобы в Турках также был образован Райревком, руководящий, кроме Турковской, ещё и Бобылевской и Красноколеновской волостями. Турки непосредственно связывались с Уревкомом. Впоследствии, осенью, все эти чрезвычайные аппараты уступили место обычным органам - партийным и Советской власти.

Но я ушёл слишком далеко. Надо рассказать о некоторых конкретных делах. Начну с уже упоминавшихся. Арестованная у Кеслера женщина оказалась не его племянницей, а племянницей священника Юлевского из Юсупова, я её знал в лицо. Следственная часть к нашему приходу в /454/ Зубрилово не могла ничего вразумительного сказать о её виновности, кроме каких-то неясных слухов. Феодорович пожимал плечами. Я уже хотел отдать распоряжение об освобождении арестованной, но Булкин, как последний довод, выставил требование допросить её под гипнозом.

Я в гипноз не верил, считал, что это - самовнушение неуравновешенных психически натур (не скрою, что это убеждение явилось следствием разговоров на эту тему с покойным отцом). Но присутствовавшие при разговоре Щербаков и Платонов заинтересовались этим, и я дал согласие на задержание под арестом этой женщины ещё на срок двух дней - не больше. В нашей округе гипнотизёром считался Таланкин, учитель школы-интерната коммуны в Отрадном. Он дал согласие попытаться подействовать на допрашиваемую гипнозом - «говорите правду, говорите всё, что знаете по задаваемым вам вопросам», - но потребовал ряд условий: допрос должен производиться поздно вечером при самом малом освещении, довольном для протокольной запцси; местом избрал
помещение Ревтройки в упоминавшемся сводчатом с колонной зале центральной части дворца. С этими условиями я согласился, но просил Анохина, который должен был допрашивать арестованную, сказать, чтобы она не боялась ни позднего вызова, ни допроса.

Между глубокими проёмами окон был поставлен небольшой стол с фонарями «Летучая мышь», у стола сидели Таланкин в огромной шляпе, затемнявшей его лицо, и следователь. С другой стороны стола стоял стул для допрашиваемой. Поодаль разместились Платонов и Булкин.

Мы с Щербаковым и Феодоровичем лежали на бурке в глубокой тени столба, где никого нельзя было и разобрать. Обстановка была, можно сказать, театральная, но, понимая, как она может влиять на женщину, знающую причину её ареста и возможные последствия, я приготовился прервать этот спектакль при первой же необходимости, которой, впрочем не последовало.

Ввели арестованную. Следователь предложил ей сесть на оставленный для неё стул и начал записывать обычные опросные данные.

Наконец, он дошёл до предъявления обвинения, записанного в весьма общей форме. Как только он задал арестованной вопрос, признаёт ли она себя виновной по предъявленному обвинению, Таланкин нагнулся, поставил локти на столик и тоном заправского гипнотизёра стал требовать от неё, чтобы она заснула. Допрашиваемая растерялась и несколько раз спросила, что он от неё хочет. Таланкин делал перед её лицом пассы и говорил внушающе:
- Спите, спите, спите. Закройте глаза, закройте глаза. Спите! Вы заснули... Вы заснули...
- Я совершенно не сплю, - отвечала она, - я вас не понимаю, что вы от меня хотите?
Таланкин всё повторял свои внушения о сне; наконец она догадалась. /455/
- Вы напрасно стараетесь меня загипнотизировать, - сказала, наконец, арестованная, - я не верю в гипноз, но и без него буду говорить только правду. Я верующая и могу поклясться на кресте, что буду говорить правду.

Таланкин снял шляпу и развёл руками - сделал-де всё, что мог.

Щербаков тихо смеялся, Платонов встал и ушёл. Мне показалось, что женщина мужественная и заслуживает, во всяком случае, прекращения этой треплющей её нервы комедии. Когда её увели, я отдал распоряжение об её освобождении, что, по существовавшим порядкам, могло быть осуществлено только утром. После освобождения она также вела себя так, что сняла все подозрения и у Булкина: потребовала справку о содержании под следствием и об освобождении за невиновностью, отправилась не в Зыбино, а в Зубриловку, там наняла баню, вымылась, отстиралась, за ночь просушила одежду, утром её отгладила и лишь после этого ушла в управление Кеслера: информация у нас была налажена.

А вот по вопросу об аресте Иоффе Архип Андреевич долго имел ко мне претензии - упустили-де преступника. Уже не помню, как и когда это произошло, но Булкин по этому вопросу лично от себя писал что-то в Губком, но на меня он, во всяком случае, не жаловался; пока суд, да дело, - Иоффе куда-то уехал. Ревтройка дело Иоффа не прикрывала, а передала, как и все следственные дела, списки бандитов и их семей, списки кулаков и крупных торговцев, а также списки потенциальных противников Советской власти после перехода из Зубриловки в западные волости - в Политбюро.

Позже, уже будучи председателем Третьей Петроградской с[ельско]х[озяйственной] коммуны, А. А. Булкин рассказывал мне «по-свойски», что зря Иоффе не взяли вовремя, - вот и доказательство: его брат или близкий родственник НЭПманом стал, снял в аренду мельницу с движком около Тамалы, а этот брат или родственник - на паях с Иоффе. Но это меня, признаться, уже не интересовало, - моё внимание было поглощено другим. В те годы был не один такой случай, таких лже-коммунистов и без моего вмешательства исключали из партии. Надо, далее, сказать, что кроме Конституциональных указаний ни я, ни Булкин законов не знали, а так - плавали по верхам. Кое-что знал я, кое-что - Булкин, да и в следственном отделе он много поработал над тем, чтобы освоить какие-то, бывшие в то время, судебно-следственные нормы. Когда Булкин вел протоколы, то большей частью трудно было и прочитать, и понять - что написано. Поэтому, если подследственный был грамотен, - он записывал как вопросы Булкина, так и свои ответы. Булкин всё это, разумеется, читал перед подписанием. Но с гораздо большей охотой он участвовал в устном допросе, когда протокол вёл другой, вполне грамотный следователь. Тут «дед» хитрил, петлял, ловил на словах, как лучший следователь; писать ему было трудно. /456/

Закончим с этими деталями

Я полагал, что Добротряд направлять на юг уезда (как это требовал Черняк) было рано: его присутствие вносило уверенность в работу только что организованных советских и партийных органов. Мы и райкомы ежедневно получали сводки о политическом и военном положении от волревкомов. Эти обязательные сводки хорошо дополняли не такие уж регулярные сведения, полученные Феодоровичем. Число сложивших оружие и явившихся к нам мелких бандитских шаек превысило десяток.

В первой декаде июня Добротряд вновь рейдировал по северо-западу уезда, с заходом и в пограничные районы Тамбовщины, - оттуда вновь начали просачиваться шайки бандитов. Маршрут рейда: Сергиево-Крутовское ( защита коммуны), Калиновка, Горбачи, Берёзовка, Царёвка с отрубами, Новоселки, Васильевка, Саранка, Макарово, Зубриловка. В этот пробег Добротряд уничтожил остатки 14-го «пограничного партизанского» полка, бежавшего под напором наших регулярных войск, и взял его канцелярию, обоз и знамя. Два - три десятка разбежавшихся бандитов из этого полка были выловлены крестьянской самообороной.

Но всё более и более ясно вырисовывалась необходимость планомерной работы на хозяйственном фронте. Ещё не было официально произнесено страшное слово «голод», но последний уже наступал, - был ясен почти полный неурожай, - поля были черны; много яровых совсем не взошло; высохли огороды, на лугах не было травы. Всё на борьбу с голодом и его последствиями! Это мы понимали прекрасно. На Ревтройке мы неоднократно обсуждали создавшееся положение. Организованность и дисциплина - это было главное, что могло спасти крестьянские хозяйства. Это было лейтмотивом проведённых по всем
волостям конференций демобилизованных красноармейцев, на которых у нас была большая надежда; и демобилизованные нам оказали огромную, несравнимую помощь - из них комплектовались (конечно, с добавлением и пожилых) сельсоветы, многие из наиболее активных вошли в состав сформированных вместо Волревкомов волисполкомов. Мы не затягивали процесс превращения волревкомов в волисполкомы, - некоторые волревкомы не существовали и месяца; как только выяснилась возможность перехода к нормальным советским органам, мы это делали. В это время демобилизованные стали нашей серьёзной опорой.

В середине июня, когда проходили конференции демобилизованных, появились первые сигналы о новом явлении, новом враге, который мы назвали «внутренним бандитизмом». Отряд производил рейды, ловил остатки не сложивших ещё оружие бандитских шаек, как начались внутридеревенские, внутрисельские грабежи, кражи продуктов, похищения скота, всё это - результат недоедания, всё это - поиски пищи. Иногда сосед грабил соседа, бывали на почве таких столкновений и убийства. /457/

Мы наметили два основных пути борьбы с надвигающимся голодом: первый - открытие общественных столовых, работающих при самом строгом контроле общественности; второй - создание групп крестьянской самообороны в сёлах - нечто вроде сельской милиции (последняя у нас ещё не была организована в достаточной мере).

Кратко характеризую оба мероприятия

Общественные столовые были организованы в Репьевке, Макарове, Боцманово и Красной Звезде. Работу каждой контролировали, во- первых, партийные и вновь возникающие комсомольские организации и, во-вторых, систематически посылавшиеся по секретному расписанию представители демобилизованных красноармейцев.

Фонд этих столовых был, по теперешним понятиям, далек от блеска и даже посредованности. Для них мы сохранили все «сметки», мучную пыль от мельниц, прежде шедшие скоту: красноармейцы Добротряда на своём собрании решили отчислить треть своего и так скудного хлебного пойка в пользу этих столовых. Ревтройка приказала собирать со всех боен скота, которые находились в районе её действий (в том числе и в Беково и Ртищево) отходы - внутренности забитых животных, нижние части ног, иногда - головы - для нужд этих общественных столовых. Я был на всех проводившихся Ревтройкой конференциях демобилизованных и должен сказать, что указанные два мероприятия встретили полное одобрение собравшихся. Конечно, каждая конференция начиналась
моим или Гриши Щербакова докладом о решениях десятого партийного съезда и о выступлениях на этом съезде Владимира Ильича; эти доклады всегда (хотя демобилизованные могли уже знать о решениях съезда из других источников) производили большое и благотворное впечатление.

По первые числа июля столовые в Репьевке и Макарове выдали около десяти тысяч обедов, по остальным столовым у меня цифр не сохранилось.

Что касается крестьянской самообороны, то к её организации мы подходили осторожно, - ведь имеющий оружие сам под влиянием голода и других причин мог стать грабителем. Поэтому вначале мы допустили организацию этой самообороны только в крупных сёлах, где было высоко влияние вновь возродившихся (преимущественно за счёт коммунистов-демобилизованных) парторганизаций. Надо сказать, что деятельность крестьянской самообороны сильно уменьшила количество грабителей и содействовала сплочению и дисциплинированности населения.

По моей просьбе Уревком назначил волостные съезды коммунистов тех волостей, которые меньше пострадали от антоновщины, с повесткой дня: помощь товарищам коммунистам волостей, пострадавших от нашествия антоновских банд. Это был, так сказать, вопрос о помощи одним /458/ коммунистам от других. Я был на таких съездах в Аркадаке и Турках. Помню общее впечатление: страх перед антоновскими бандами, по крайней мере, сильно уменьшился, коммунисты - крестьяне обещали оказать своим братьям по партии всё, что они могут наскрести в своих хозяйствах. Помню, как результат, одну цифру - каждому крестьянину-коммунисту Макаровской волости было выдано примерно по полтора пуда хлеба в зерне. /459/

Ревтройка обсуждала и третью крупную задачу, - надвигался голодный тиф, кое-где в сёлах, особенно пострадавших от бандитизма, появились очаги тифа. Когда я снесся по этому вопросу с Балашовом, то оказалось, что такие очаги, пока изолированные, остались в разных частях уезда, и поэтому моя просьба о высылке эпидотряда была отклонена. Нам приходилось обходиться собственными силами. Миллер, к которому я обратился за консультацией, предложил составить не эпидотряд, - для этого не было никаких средств, а.нечто вроде оперативной врачебной группы, которая после обработки очага могла бы проводить санитарную пропаганду по всем сёлам. Эту группу мы и составили из персонала двух больниц и нескольких фельдшерских пунктов, находившихся на нашей территории. Её деятельность была успешной, - повальной эпидемии так и не возникло. Мы помогли этой группе ещё и тем, что привезли из Балашова около 200 из найденных там плакатов, посвящённых борьбе с сыпным и брюшным тифом, оставшихся от 1919-1920 года.

К первым числам июля во всех сёлах Северного района стали действовать сельсоветы. Исключением являлись Новоселки Макаровской и Дмитриевка Репьевской волостей: в обоих сёлах сказывалось не столько противодействие Советской власти, сколько ещё страх перед возможностью появления антоновцев. Какие-либо «крутые» меры здесь применять было не только бесполезно, но и вредно. Мы срочно отпечатали в Балашове листовку, обращенную специально к жителям этих двух сёл, раздали её всем жителям сёл и послали в эти сёла агитгруппу под руководством Щербакова со строгим наказом: никаких искусственных (без общего согласия граждан) сельсоветов! К концу июля или в июле и там были организованы сельсоветы.

В конце июля президиум уездного комитета партии и Уревком (я был членом Уревкома) сообщили, что считают положение в Северный волостях достаточно крепким и предложили мне вернуться в Балашов для продолжения работы в качестве отсека [25] Укомпарта. В качестве председателя Ревтройки рекомендовался Катасонов, с кандидатурой которого я согласился, - это был спокойный, целеустремлённый и энергичный коммунист, работавший и в самом Балашове, и в южных волостях уезда. /459/

Примечания

1. Название дано публикаторами.
2. Государственный архив новейшей истории Саратовской области (ГАНИСО). Ф.3288. Оп.2. Д.166.
3. Шифры томов как единиц хранения: БКМ №120/118; БКМ №120/119.
4. РГАСПИ. Ф.71. Оп.15. Дд.467,468. Наименованы так же: «1918» и «1919 - 1921 гг.»
5. Публикуются с. 192 - 262 второго тома.
6. Правда. 1974. 19 июля. №200.
7. Веденяпин Г. И. Антоновщина // Подготовка текста и комментарии Вахрушева В. С., Самфродовой Г. А. // Волга (Саратов). 1997. № 5/6. С.218-245.
8. Подсчитано по: Государственный архив Саратовской области (ГАСО). Ф.421. Оп.1. Д.7995. С 1917 г. во всей губернии активно происходил процесс волостеобразования, границы прежних волостей менялись, в 1920-м, усилиями власти, прошел процесс укрупнения волостей. Помимо того, в уезде состоялся ряд «революционных» переименований. В частности, Андреевка стала именоваться Красным Знаменем, село Сестренки - Красной Звездой, соответственно, появились Краснознаменская и Краснозвёздинская волости. Ново-Покровская волость стала Луначарской, Макаровская в 1920-м - Пугачевской, с соответствующим переименованием волостного центра.
9. В начале октября 1920 г. и в марте 1921-го в Балашовский уезд вторгались значительные силы повстанцев-антоновцев из соседней Тамбовской губернии.
10. Имеется в виду X съезд РКП(б) 8 - 1 6 марта 1921 г., принявший известное решение о переводе к новой экономической политике. Г. Веденяпин был делегатом этого съезда.
11. Г. В. Веденяпин в 1918 г. был инициатором создания этого района в составе Балашовского уезда.
12. Коммуна располагалась в Зубриловке, в бывшем имении князей Голицыных-Прозоровских. Усадьба представляла собой один из лучших дворцово-парковых ансамблей в провинции. Ныне - в Тамалинском районе Пензенской области. Она оказалась единственной коммуной, уцелевшей в районах Балашовского уезда, которые были охвачены повстанческой борьбой. Коммуну основали рабочие-петроградцы.
13. Наиболее крупные села на северо-западе уезда, впоследствии районные центры.
14. Рейнер Б. А., секретарь Балашовского укома РКП(Б) в 1920-21гг.
15. Щербаков Григорий Васильевич (1885-1952), член РСДРП(б) с 1906 года. Уроженец с. Чиганак Балашовского уезда. В 1914-1918 годах участвовал в деятельности Московской большевистской организации, в 1918 году избран членом Московского Совета, затем направляется наркомпродом в Балашов для организации комитетов бедноты и заготовки хлеба. В этом же году избран председателем уездного комбеда.
16. Черняк - в 1920 г. председатель Балашовского уездного ревкома, в августе 1920 г. член уездного исполкома, начальник отдела управления.
17. Горохов Михаил Евдокимович (1885-1953), член РСДРП(б) с 1907 года, активный участник установления советской власти в Балашове. Родился в селе Дурникино (ныне Подгорное - публ.) Балашовского уезда. В 1905 году установил связь с балашовскими большевиками, выполнял поручения подпольного комитета. В 1917 году избран председателем большевистского партийного комитета. Делегат X и XII съездов РКП(б).
18. Булкин А. А. - организатор и первый председатель 3-ей Петроградской коммуны в Зубровке Балашовского уезда.
19. Напечатано «Большой», исправлено синим карандашом на «Белый».
20.По смыслу - «устранить». /460/
21. Народном доме. Народные дома стали появляться незадолго до революции, в основном усилиями земства или кооперативов, как культурные очаги в деревне.
22. В тексте - «антоновцами», но, учитывая время и предыдущее изложение, можно полагать, что речь идет о поражении повстанческих частей при попытке Антонова взять Тамбов ударяй с севера, опираясь на формирования Карася.
23. П. Кульманов был вместе с Г. Веденяпиным агитатором Саратовского губкома РКП(б) в 1918 г.
24. Вероятно, имеется в виду балашовский большевик и журналист М. С. Гельфанд. Автор упоминаний «Балашов в огне (1919 г.)»
25. Ответственного секретаря. /461/

Крестьянский фронт 1918-1922 гг. Сборник статей и материалов. М.: АИРО-XXI. 2013. С.414-461.

Николай
Активный пользователь




Из: Воронеж
Сообщения: 1580

 Alexander Antonov , Tambov region partisans 1920 ?
Отправлен: 03-07-2015 05:41
 


Захваченное знамя антоновцев с лозунгов эсеров "В борьбе обретешь ты право свое".

From: forums-su.com/viewtopic.php?f=195&t=571396

Quote:
Вблизи находящегося имения, бывшего Андреевского, найден в колодце один пулемет "кольта" с небольшим повреждением, обнаружены в убежище одной из стен разрушенной постройки два активных бандита, которые, отстреливаясь (сдаваться не пожелали), застрелились сами, оказавшиеся местными руководителями бандитских шаек, один из них начальник вохры.

Из доклада председателя полномочной "пятерки" на заседании Кирсановской участковой политкомиссии о карательных мерах против повстанцев
10 июля 1921 г


Quote:
в с.Каменке в числе 17 человек был окончательно ликвидирован; кроме того, много организаторов, а также и бандитских главарей оказалось в наших руках. К половине июля все главные банды Антонова разгромлены, и на территории губернии насчитывается от 1300 до 1500 организованных бандитов, которым за последние дни также нанесены потери. Разведкой обнаруженые склады оружия и другого снабжения, а также агитационная литература и знамя от Цека партии эсеров-интернационалистов.

Доклад Главкома С.С.Каменева председателю Совета труда и обороны о ходе борьбы с повстанчеством в Тамбовской губернии.
Quote:
N 8558
г.Москва
16 июля 1921 г

3. Общая численность банд, по агентурным и разведданым, за отчетный период достигает 15000 человек. Наиболее активным является 2-й боеучасток, в коем оперирует банда, под общим руководством Протопопова Александра, жителя села Алехино Липовицкой волости Тамбовского уезда. В 1-м боеучастке за отчетный период обнаружен и изъят 31 пулемет. Что же касается других боеучастков, то в таковых за отчетный период крупного обнаружения и сбора оружия вообще отметить нельзя, но необходимо отметить, что в Хитрове (Никольское) под алтарем церкви найдены полевой телефонный аппарат, в отдушине, там же - знамя с надписью: "В борьбе обретешь ты право свое" - Центральный Комитет партии левых эсеров-интернационалистов Союза трудового крестьянства - Тамбов "Борцам за свободу"


Из информационного бюллетеня особого отдела при РВС Тамбовской группы войск о положении в губернии с 10 по 17 июля 1921 г.
N 19 Не ранее 11 июля 1921 г.


Николай
Активный пользователь




Из: Воронеж
Сообщения: 1580

 Alexander Antonov , Tambov region partisans 1920 ?
Отправлен: 22-07-2015 14:06
 
Д.П. Иванов (Тамбов)
Вооружение крестьян-повстанцев в период Тамбовского восстания 1920-1921 гг.


Я гляжу на жизнь сквозь дно стакана.
Водка - зло!
А может, и не зло?
Тяжело в деревне без нагана,
И с наганом тоже тяжело.

Николай Рубцов



* Статья подготовлена при поддержке РГНФ, проект №13-01-00260.

В 2015 г. исполняется 95 лет антоновскому восстанию 1920-1921 гг., явившемуся, по сути, одной из самых трагичных страниц истории там-бовского крестьянства. За это время историками были изучены различные аспекты крестьянского движения - от естественно-исторических и природных предпосылок Тамбовского восстания до выявления мотивов участия в движении конкретных крестьян.

Однако вопрос вооружения повстанческих отрядов, с помощью которого они долгое время вели эффективную борьбу, в исторической науке освещался поверхностно и сводился к простому цитированию участников борьбы с крестьянским протестом, в нашей статье мы по-пытаемся, насколько это представляется возможным, систематизировать информацию о том, чем воевали тамбовские повстанцы.

Специфика повстанческой войны с первых дней крестьянского со-противления продовольственной диктатуре пролетариата и произволу местных советских работников наложила отпечаток на оружие, в руках с которым крестьяне в борьбе обретали свои права.

Первоначально, в 1918 г., на вооружении у Антонова было оружие Чехословацкого корпуса, которое он, как начальник кирсановской уездной милиции, получал при добровольной сдаче или же отбирал. Контроль за сданным оружием был слаб, и в силу этого Антонов имел возможность создать свои арсеналы [1].

/594/

Рейд казаков Мамонтова по тылам Красной армии летом 1919 г. пополнил арсенал антоновской «Боевой дружины» новым оружием, преимущественно российского образца.

После начала восстания в Каменке в августе 1921 г. и вступления в борьбу с советской властью крестьянства встал вопрос об организации селян в повстанческие отряды и обеспечении их вооружением. «Боевая дружина» имела, как уже показано, некоторые запасы оружия, но его было недостаточно для организации серьезного сопротивления частям Красной армии. Поэтому на начальных стадиях Тамбовского восстания повстанцы зачастую были вооружены холодным оружием (вилы, колья, пики и т. п.), а некоторые и вовсе его не имели. Это объясняет факт больших потерь (до 500 человек) среди повстанцев в боях с советскими войсками, поскольку вооруженных огнестрельным оружием в антоновских отрядах на тот момент имелось не более чем 15—20 % от общего числа повстанцев [2].

Плачевное состояние в деле обеспечения крестьян оружием и боеприпасами подметил и К. Бримммер, один из немногих участников подавления антоновщины, оставивший воспоминания о начальном периоде восстания: «К этому времени (осень 1920 г. - авт.) появились местные банды, без вооружения и без патронов, почти исключительно с вилами, дротиками и топорами, не имея сначала абсолютно никаких технических средств» [3].

Но и на последующих этапах восстания повстанцам постоянно не хватало боеприпасов и технических средств. Трофейное оружие занимало значительную долю в вооружения антоновских отрядов, что вынуждало повстанцев постоянно находиться в движении и искать встречи с красноармейскими частями с целью пополнения тающих запасов [4]. Однако вопрос об источниках вооружения повстанцев остается открытым, поскольку до сих пор не выяснены источники поступления боеприпасов. К. В. Бриммер отмечал, что много патронов было принесено после демобилизации. Помимо прочего, значительную часть боеприпасов оставили продотряды в местах их работы [5].

Не забывали повстанцы и про налеты крупными силами на малочисленные части советских войск, а также на эшелоны и склады [5]. Но были случаи, когда местные жители доставали для повстанцев так необходимые для них оружие и боеприпасы. Так, снабжал повстанцев оружием житель деревни Курчино Николай Гордеев. Им было передано в отряды 2 трехлинейные винтовки и 1 винчестер с 60 патронами. По его словам, в Бурнаке также можно было получить оружие [7].

Зимой 1920-1921 гг. ситуация со снабжением несколько улучшилась, и мы можем наблюдать активизацию деятельности Антонова и подконтрольных ему комитетов Союза Трудового крестьянства, в обязанности которых, наряду со шпионажем за противником и мобилизаци/595/онной работой, входило получение по подложным документам с советских складов и из учреждении огнеприпасов, оружия, предметов первой необходимости и широкого потребления [8], в результате совместных действий командования Партизанской армии Тамбовского края вооружение повстанцев стало более разнообразным, но было исключительно русских систем. Обычное вооружение повстанца оперативного отряда состояло из винтовки или обреза, шашки и часто револьвера. Винтовка или обрез занимали ведущее положение по распространенности в среде восставших крестьян. На втором месте находились шашки, значительно реже встречались револьверы, самая низкая распространенность была у ручных гранат. Из других видов индивидуального оружия встречались охотничьи дробовики, кинжалы и тесаки, маузеры и смит-вессоны, а также берданки. Местные отряды зачастую бывали вооружены обрезами и револьверами с ограниченным количеством патронов.

Участники подавления Тамбовского восстания 1920-1921 гг. в своих воспоминаниях отмечали, что «бандиты во всех случаях предпочитали укороченное огнестрельное оружие, так как в стрельбе на большое расстояние не нуждались, короткое же оружие было легче спрятать и хранить, сходя при этом за невооруженного местного жителя. Оперативные банды имели незначительное количество легких орудий и станковых пулеметов. Однако артиллеристов, могущих как следует вести огонь, они не имели» [9].

В начале 1921 г., когда Тамбовское восстание достигло своего апогея, Партизанская армия Тамбовского края имела в своем распоряжении вооружение, отвечавшее с тактической точки зрения задачам повстанческой войны, а именно - проведению крупных боевых операций малыми силами. Такие специфические формы этой войны, как рейды, засады, налеты, маневрирование требовали, чтобы вооружение повстанцев было наиболее рациональным, отличалось легкостью и большой силой огня. В этом плане наиболее ценным является автоматическое стрелковое оружие (ручные и станковые пулеметы).
На вооружении полков и наиболее крупных, действовавших самостоятельно в глубоких тылах советских войск, отрядов Партизанской армии Тамбовского края находилось несколько образцов автоматического оружия различных систем и производства, но наибольшее распространение имели пулеметы Льюиса, Кольта, реже встречался французский Шош и конечно же, легендарный Максим.

Из оружия коллективного пользования в полках были более распространены пулеметы, нежели орудия. Так, пулеметов в разное время на армию повстанцев приходилось от 6 до 10 единиц, тогда как орудий за все время восстания в целом у повстанцев было 5 единиц. Вдобавок, артиллерия была слишком громоздкой и скорее мешала, нежели помогала повстанцам в их стремительных рейдах по губернии. Сыграл свою /596/ роль и тот факт, что антоновцы не могли эффективно использовать орудия ввиду отсутствия снарядов и сведущих людей [10].

На завершающем этапе восстания, когда основные силы антоновцев понесли серьезные потери, как в личном составе, так и в вооружении, повстанцы каким-то необычным образом находили оружие и боеприпасы, в которых испытывала такую нужду Партизанская армия Тамбовского края, сумев сохранить таким образом значительный запас вооружения. В данном случае приходится согласиться с тем, что и для тех, кто подавлял восстание, и для исследователей восстания остаются неясными основные источники пополнения вооружения в антоновских отрядах.

В заключении хотелось бы отметить, что при рассмотрении вопроса о вооружении сторон следует учитывать сложность подсчета вооружения восставших. Оно также значительно отличалось и в зависимости от этапа восстания. Так, на первом этапе большая часть повстанцев была вооружена вилами, топорами, кольями, в меньшей степени огнестрельным оружием, с развитием восстания повстанцы расширили набор своего вооружения за счет приобретенных в качестве трофеев винтовок, орудий, пулеметов. Указанные виды вооружения присутствовали в вооружении повстанцев вплоть до подавления восстания, за исключением орудий, которые то попадали в руки восставших, то снова отбирались советскими войсками. Наиболее массовый вид личного вооружения у восставших представляли винтовки и обрезы, в меньшей степени - сабли и револьверы. Однако, несмотря на этот достаточно небольшой арсенал сил и средств, крестьянство смогло в течение года сдерживать натиск советской государственной машины, не давая ей уничтожить традиционный уклад крестьянской жизни.

Лаконичным завершением статьи, на наш взгляд, стал бы краткий обзор наиболее распространенных в антоновских отрядах образцов вооружения.

Легкие (ручные) пулеметы

Ручной пулемет Льюиса образца 1915 г. - английский пулемёт времён Первой мировой войны. Был создан в 1913 году, в России пулемёты Льюис появились в 1917 году (9 600 пулемётов американского и 1 800 - английского производства), а затем использовались и в ходе Гражданской войны, в РККА пулемет активно использовался до середины 1920-х годов.

Ручной пулемёт системы Шоша {Fusil-Mitrailleur Chauchat Me 1915 CSRG) - ручной пулемёт, используемый главным образом французской армией, но также и другими странами, в ходе Первой мировой войны в период до 1 января 1917 года Россией было получено 500 шт., в период с 1 января до 1 октября 1917 года - ещё 5600 шт. в общей сложности, во время Первой мировой войны из Франции было поставлено 6100 пулеметов, которые в дальнейшем использовались в ходе гражданской войны [11]. /597/

Ручной пулемет Льюиса образца 1915 г.

Страна Великобритания
Тактико-технические характеристики [12]
Калибр/Патрон 7,71x56R
Масса 14,5 кг
Длина 1250 мм
Начальная скорость пули 743 м/с
Темп стрельбы 450 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 47 патронов
Ручной пулемёт системы Шоша
Страна Франция

Тактико-технические характеристики [13]
Калибр/Патрон 8x50R
Масса 8,59 кг
Длина 1150 мм
Начальная скорость пули . 650 м/с
Темп стрельбы 500 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 20 патронов


Винтовки
Трехлинейная винтовка Мосина обр. 1891 г.


Первое боевое испытание винтовка Мосина прошла в 1893 г. в столкновении российского отряда на Памире с афганцами, к началу русско-японской войны в армию было поставлено примерно 3800000 винтовок, к моменту вступления России в Первую мировую войну на вооружении русской армии имелось 4519700 винтовок, в производстве

Страна Россия
Тактико-технические характеристики14
Калибр/Патрон 7,62x54 R
Масса 4 кг/ 4,5 (со штыком)
Длина 1230 мм/1660 мм (со штыком)
Начальная скорость пули 865 м/с
Темп стрельбы 10 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 5 патронов


течение войны военная промышленность России изготовила 3286232 трёхлинейных винтовок, отремонтировала и исправила 289431. Во время /598/ гражданской войны в России производились два типа винтовок - драгунская и, в значительно меньших количествах - пехотная [15].

Винтовка Бердана (разг. берданка)

Общее название двух различных систем однозарядных винтовок под унитарный патрон центрального воспламенения с металлической гильзой и дымным порохом, состоявших на вооружении в Российской Империи в 1868 - 1891 годах. После перевооружения армии на винтовку Мосина обр. 1891 г. была отправлена на склады мобилизационного резерва, использовалась во время Первой мировой войны и гражданской войны [16].

Винтовки и карабин системы Бердан-2 образца 1870 г.: 1 - пехотная винтовка, 2 - драгунская винтовка, 3 - казачья винтовка, 4 - карабин

Страна США
Тактико-технические характеристики [17]
Калибр/Патрон 10,67 мм
Масса 4,2 кг
Длина 1300 мм
Начальная скорость пули 450 м/с
Темп стрельбы 6-8 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) однозарядная


Пистолеты
Пистолет Маузер К-96 обр. 1896 г.


Страна Германия
Тактико-технические характеристики [15]

Калибр/Патрон 7,63x25 мм Маузер
Масса 1,25 кг
Длина 312 мм (со стволом 140 мм)
Начальная скорость пули 430 м/с
Темп стрельбы 90 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 10 патронов


Немецкий самозарядный пистолет, разработанный в 1895 году, в 1908 году пистолет был разрешён для приобретения армейским офицерам в качестве личного оружия вместо револьвера «наган», но в связи с высокой стоимостью (в среднем, около 40 золотых рублей) широкого распространения не получил. Кроме того, пистолетами (получившими наименование «маузер № 2») с 1909 года вооружали авиаторов, а в 1915-1916 гг. - автомобильные части и военнослужащих некоторых /599/ других специализированных подразделений. Некоторое количество пистолетов было захвачено в ходе Первой мировой войны в качестве трофеев. Кроме того, пистолет продавался и как гражданское оружие. Широкую популярность приобрел в годы гражданской войны по обе стороны баррикад [19].

Револьверы
Российский револьвер системы Нагана обр. 1895 г.


Револьвер, разработанный бельгийскими оружейниками братьями Эмилем и Леоном Наганами. Первое успешное боевое применение револьверов конструкции Нагана относится к 1900 году, когда Русский экспедиционный корпус принял участие в усмирении «восстания боксеров» в Китае, к 20 июля 1914 года в войсках по табелю насчитывалось 424 434 револьверов Нагана всех модификаций (из положенных по штату 436 210), то есть армия была обеспечена револьверами на 97,3 %, ас 1914 по 1917 год было произведено еще 474 800 наганов. Во время Гражданской войны Тульский оружейный завод продолжал выпуск револьверов - в период с 1918 по 1920 год было изготовлено 175 115 шт. (52 863 шт. в 1918 году, 79 060 шт. в 1919 году и 43 192 шт. в 1920 г. [20]

Страна Бельгия
Тактико-технические характеристики21
Калибр/Патрон 7,62x38 мм Наган
Масса 0,88 кг
Длина 234 мм
Начальная скорость пули 270 м/с
Темп стрельбы 7 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 7 патронов


Тяжелое оружие

Кроме стрелкового оружия, формирования тамбовских повстанцев имели тяжелое вооружение: артиллерийские орудия небольших калиб-ров и станковые пулеметы.

Тяжелые (станковые) пулеметы.
Станковый пулемет «Кольт» образца 1914 года (М1895/1914 «русского заказа»)


В годы Первой Мировой войны Россия стала едва ли не самым крупным «потребителем» пулеметов «Кольт», который был легче и маневреннее «Максима», к тому же и несколько проще (его конструкция включала 137 деталей против 360 у «Максима»). Всего же Россией было заказано 17 785 комплектов «кольтов», что составило более половины закупленных за рубежом станковых пулеметов, а их было 34 /600/ 150. К 1917 г. «Кольт» стал вторым по численности пулеметом в русской армии после «Максима», хотя масштабов применения последнего он, конечно, не достиг. Всего же из-за океана было получено около 15 000 пулеметов «Кольт» [22].

Страна США
Тактико-технические характеристики23
Калибр/Патрон 7,62x54 R
Масса 16,1 кг
Длина 1050 мм /1695 мм (со станком)
Начальная скорость пули 850 м/с
Темп стрельбы 500 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 250 патрон


Станковый пулемет системы «Максим» обр. 1910 г. (русский)

В Россию первые три пулемета прибыли в 1887 г., однако патроны с дымным порохом не всегда обеспечивали достаточную энергию для срабатывания автоматики. Первый русский пулемет Максима был собран на Тульском заводе в 1904 г. Изобретение полковником русской армии А. А. Соколовым облегченного станка, обеспечивавшего горизонтальную установку пулемета и ведение огня с рассеиванием, позволило России принять пулемет Максима улучшенной конструкции на вооружение в 1910 г [24].

Страна США/Россия
Тактико-технические характеристики25
Калибр/Патрон 7,62x54 R
Масса 62 кг
Длина 1067 мм
Начальная скорость пули 865 м/с
Темп стрельбы 600 выстр/мин
Емкость магазина (ленты) 250 патрон


Завершая обзор, хотелось бы отметить некоторые особенности, касаюшиеся использования тяжелого вооружения, особенно артиллерии, отрядами Партизанской армии Тамбовского края. Во-первых, относительно небольшое количество такого оружия по сравнению с легким стрелковым. Во-вторых, тенденция к сокращению количества тяжелого вооружения. Это было обусловлено естественным износом, захватом противником, но в основном, - сознательным отказом от его применения по соображениям мобильности отрядов (особенно в последние месяцы борьбы). /601/

Примечания
1. Доклад Кирсановского политбюро в Тамбовскую губчека о развитии повстанческого движения в уезде 29 октября 1920 г. Подробнее см.: «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской области в 1920-1921 гг.: Документы, материалы, воспоминания. Тамбов, 2007. С. 192.
2. При общей численности отрядов Антонова от 15 до 20 тысяч человек (данные содержатся в докладе комвойсками Тамбовской губернии Ю. Ю. Аплока о положении и боевых действиях в районе восстания от 12 сентября 1920 г.) вооруженных огнестрельным оружием насчитывалось 2500-3000 человек, что, собственно, и составляло 10-15%. Подробнее см.: «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской области в 1920-1921 гг. С. 172.
3. Там же. С. 265.
4. На допросах пленные антоновцы на вопрос: «Откуда Антонов брал оружие?» - за редким исключением отвечали однотипно: «Отнимал в боях, разоружал красноармейцев», «оружие мы доставали, отбивая у красных частей. Больше нигде не брали. Хранили оружие при себе, складов не было». Цит. по. «Антоновщина». С. 396-399, 442.
5. Брилшер К. Первый период ликвидации антоновщины в Тамбовской губернии с августа по декабрь месяц 1920 г. // Самошкин в. в. Антоновское восстание. N1: Русский путь, 2005. с. 265.6
6. Леонидов Б. Эсеробандитизм в Тамбовской губернии и борьба с ним // Самошкин В. В. Антоновское восстание, м., 2005. с. 284. «Антоновщина»... с. 484. См : Леонидов Б. Указ. соч. с. 285-286.
9. Мокеров В. Курсантский сбор по борьбе с антоновщиной // Самошкин В. В. Антоновское восстание, М.: Русский путь, 2005. с. 315, 318-319.
10. Там же С. 319.
11. В. И. Шунков. Боевое и служебное оружие России. М.: ЭКСМО, 2012. с. 7.
12. Там же. С. 350-351.
13. Федосеев С. Л. Пулеметы русской армии в бою. М.: Яуза, 2008. С. 354-355.
14. Федосеев С. Указ. соч. с. 325-326.
15. Русская армия // Советская историческая энциклопедия / Редколл., гл. ред. Е. М. Жуков. Том 12. - М., Государственное научное издательство «Советская энциклопедия», 1969. С. 316-326.
16. К началу Первой мировой войны на 4 900 000 солдат армии в войсках и запасе насчитывалось 4 652 419 винтовок и карабинов, включая запасы на пополнение потерь, и 363 019 старых «берданок». Существенная нехватка оружия, обнаружившаяся в ходе Первой мировой войны, вынудила вернуться к вооружению винтовками Бердана. Подробнее см.: Жук А.Б. Энциклопедия стрелкового оружия: револьверы, пистолеты, винтовки, пистолеты-пулеметы,
автоматы. М., ACT-Воениздат, 2002. С. 587.
17. http://www.f1rstwar.info/wcapons/index.shtml?48
18. http://www.uvao.ru/uvao/portal/pages/pnnt/o_l 10789
19. Подробнее см.: К-96: легенда продолжается // Мастер-ружье. № 12 (153). Декабрь 2009. С. 32-39. ՝
20. http://www.bratishka.rU/archiv/2008/5/2008_5_10.php
21. http://www.shooting-ua.com/arm-books/arm_book_11.htm
22. http://otvaga2004.ru/kaleydoskop/kaleydoskop-inf/pulemet-kolt/
23. Федосееве. Указ. соч. С. 335.
24. http://kollektsiya-strelkovoe-oruzhie-99-stankovyi-pulemet-maksim-maksima-762-mm.html
25. Федосеев С. Указ. соч. С. 325-326.

От "германской к Гражданской: становление корпуса вожаков русской Смуты. М., АИРО-XXI. 2014. С.594-602.

Первый   Предыдущий  1 - 10  11 - 14
Новинки нашего магазина
Рыцарь Вальтер фон Метце. Германия, 13 век; 54 мм
Рыцарь Вальтер фон Метце. Германия, 13 век; 54 мм
₽ 315.00
Тевтонский рыцарь, крестоносец.  13 век; 54 мм
Тевтонский рыцарь, крестоносец. 13 век; 54 мм
₽ 394.50
Варяжский воин. Русь, 10 век; 54 мм
Варяжский воин. Русь, 10 век; 54 мм
₽ 334.50

Статистика

Сейчас посетителей на форуме: 3 Гости
Всего сообщений: 2939
Всего тем: 317
Зарегистрировано пользователей: 1389
Страница сгенерирована за: 0.0519 секунд

Copyright © 2019 7910 e-commerce